Глава 7. Восьмой уровень
Утром Ольга проснулась с ясной, почти деловой мыслью: паниковать уже поздно, значит, придётся организовываться.
Это была не храбрость. Просто особая форма усталости, когда страх перестаёт быть отдельным чувством и становится частью распорядка. Надо встать. Надо поставить чайник. Надо проверить, взяла ли Лера форму на физкультуру. Надо не забыть ключи. Надо решить, как идти на восьмой уровень так, чтобы не выглядеть ни испуганной, ни слишком подготовленной.
Лера вышла на кухню молча, сонная, с тенью под глазами. Вчерашний вечер сидел на ней заметно сильнее, чем она пыталась показать. Ольга налила чай и поставила перед дочерью тарелку с бутербродами.
— Поешь нормально, — сказала она.
— Угу.
— Это не ответ.
— Хорошо, поем нормально.
Ольга села напротив. Некоторое время они молчали. Потом Лера подняла глаза.
— Ты ей написала?
— Кире? Да.
— И?
— Она сказала, что на восьмом уровне разговоры иногда записывают.
Лера опустила кружку на стол чуть аккуратнее, чем нужно.
— «Иногда» — это как?
— Думаю, как им удобно.
— И ты всё равно пойдёшь?
— Да.
— Одна?
Ольга посмотрела на неё.
— Нет. Но и не так, как тебе хочется.
Лера откинулась на спинку стула.
— Это уже интересно.
— Ты будешь в здании. На обычных занятиях. Не рядом со мной за дверью. И не в роли свидетеля, который должен слышать, как взрослые врут красиво.
— А если они попытаются опять что-то устроить?
— Тогда я очень быстро перестану быть вежливой.
Лера криво усмехнулась.
— Это, конечно, успокаивает.
— И ещё, — сказала Ольга. — Сегодня ты не отходишь одна в старое крыло, не ходишь никуда с Яной Безугловой, не остаёшься после занятий в пустых коридорах и, если к тебе подходит Кира, сначала слушаешь, а потом решаешь, отвечать или нет.
— Ты сейчас перечислила мне половину местной социальной жизни.
— Значит, она пока тебе не нужна.
Лера кивнула, но без особого согласия. Просто приняла.
Уже в дверях она обернулась:
— Мам.
— Что?
— Только не делай вид, что всё под контролем, если не под контролем. Это хуже всего.
Ольга хотела ответить чем-то бодрым, взрослым, утешающим. И не стала.
— Хорошо, — сказала она. — Не буду.
Когда дверь закрылась, она ещё секунду стояла в коридоре, глядя на старую вешалку и куртку дочери, которую та забыла с осени и всё никак не убирала. Потом взяла телефон и написала Людмиле Павловне:
Сегодня после занятий у меня разговор на восьмом уровне. Если через сорок минут после начала я вам не напишу, позвоните.
Ответ пришёл почти сразу:
Оля, ты живёшь как человек, которого плохо учили скуке. Напишу сама через тридцать.
Это было не нежно, но по-своему надёжно.
Весь день она ловила себя на том, что слушает людей чуть внимательнее обычного. Не слова даже, а то, как они распределяют интонации. Кто говорит слишком мягко. Кто вдруг становится слишком деловым. Кто избегает смотреть в глаза.
На основной работе всё шло как всегда. Дети ошибались, родители забывали расписание, завуч просила подписать какой-то бессмысленный лист, который через час всё равно потеряла. Людмила Павловна была собрана и язвительна сверх обычного, что означало — волнуется, но не собирается это признавать.
— Смотри, — сказала она в перерыве между уроками, — если у них там действительно принято писать разговоры, не давай себя тянуть в длинные объяснения. Чем больше ты объясняешься, тем больше потом из твоих слов можно сделать нужную нарезку.
— Спасибо, — сказала Ольга. — Я всегда мечтала, чтобы моя жизнь однажды стала похожа на плохой корпоративный детектив.
— Не преувеличивай. У тебя пока только вступление.
— Это должно меня ободрить?
— Нет. Это должно тебя дисциплинировать.
После обеда телефон коротко завибрировал.
Сообщение от Киры:
Если будете подниматься, сначала выйдите на шестом и идите по лестнице. Лифт пишет, кто и во сколько заходил.
Ольга посмотрела на экран и почувствовала неприятное уважение к этой девочке. Человек, который с детства знает, какие места в здании считают не только шаги, но и намерения, взрослеет слишком рано.
Она не ответила.
Только убрала телефон и снова попыталась сосредоточиться на уроке мальчика с мокрой чёлкой, который никак не мог понять, почему в миноре нельзя играть так радостно.
К «Гармонии» она приехала чуть раньше Леры.
Сегодня море было особенно близко — не видно его толком из-за застройки, но в воздухе чувствовалась влажная тяжесть и соль. На верхней парковке стояли две машины с московскими номерами, у входа курил кто-то из техников, отвернувшись от здания с тем видом, какой бывает у людей, которые знают слишком много про внутреннюю механику чужой роскоши и давно перестали ею впечатляться.
Ольга поднялась по служебной лестнице на шестой уровень, как и написала Кира. Коридор там был тише, чем обычно, и уже не такой новый: на углу у двери слегка отставала краска, у плинтуса была едва заметная щербина. Именно такие мелочи почему-то успокаивают — показывают, что идеальность здесь тоже местами держится на скотче.
Лера ждала её у кабинета старшей группы.
— Я пришла раньше, — сказала она. — Чтобы не подниматься одной.
— Молодец.
— Это звучит так, будто мне семь.
— Не выдумывай.
Лера посмотрела на неё внимательно.
— Ты не очень спокойная.
— Я и не изображаю.
— Уже лучше.
В этот момент из дальнего коридора появилась Кира.
Она шла одна, без обычной выверенной медлительности, быстро и почти бесшумно. На ней была простая чёрная водолазка и светлые джинсы — никакой нарочитой правильности, как будто сегодня она сама выбрала выглядеть не как чья-то дочь, а просто как старшеклассница, которой плохо спится.
Увидев Леру, она остановилась в паре шагов.
— Можно на минуту? — спросила она у Ольги, но смотрела почему-то на обеих сразу.
— Здесь? — спросила Ольга.
— Лучше нет.
— Тогда говори коротко.
Кира кивнула, как будто этого и ждала.
— Наталья Борисовна позвала вас не для июньского показа. То есть не только для него.
— А для чего?
Кира на секунду перевела взгляд на стеклянную дверь кабинета, за которой уже слышались голоса.
— Ей нужно понять, что вы знаете и насколько далеко готовы идти.
— Очень конкретно.
— Я стараюсь.
Лера скрестила руки на груди.
— А ты на чьей стороне стараешься?
Кира посмотрела на неё без раздражения, даже без привычной холодности. Просто устало.
— Это плохой вопрос, — сказала она. — Потому что тут почти ни у кого нет стороны. Есть предел, после которого становится противно, и всё.
— Удобно, — тихо ответила Лера.
— Да.
Пауза повисла тяжёлая, но не пустая.
Ольга спросила:
— Откуда Наталья Борисовна может знать, что я что-то знаю?
— Она не знает. Она чувствует.
— Это одно и то же?
— В таких местах почти да.
Кира шагнула ближе и понизила голос:
— После истории с Дашей все разговоры на восьмом уровне стали осторожнее. Не потому, что взрослые испугались её, а потому, что поняли: кто-то из детей может начать записывать. Поэтому теперь они или говорят совсем обтекаемо, или собирают разговор так, чтобы потом можно было вынуть из него нужную фразу. Не соглашайтесь ни на что устно, если можно промолчать. И не оставляйте Леру после занятия.
— Мы сами решим, что делать, — сказала Лера резко.
— Я на это и рассчитываю, — ответила Кира.
Она уже собиралась уйти, когда Ольга спросила:
— Ты была на той террасе, когда Даша снимала видео?
Кира замерла. Плечи у неё чуть поднялись, потом снова опустились.
— Была.
— Почему не остановила?
— Потому что я к тому моменту уже несколько месяцев всё время кого-то останавливала. И это ничего не меняло.
Это прозвучало так ровно, что стало почти страшно. Не как оправдание. Как констатация собственной усталой трусости, с которой человек давно живёт и потому научился произносить её без дрожи.
— Спасибо за честность, — сказала Ольга.
— Не за что, — ответила Кира и ушла в сторону лестницы.
Лера проводила её взглядом и тихо сказала:
— Я её не понимаю.
— Я тоже, — ответила Ольга. — Но иногда люди бывают менее цельными, чем нам хотелось бы.
— Это называется «менее цельными»?
— Пока да.
Лера ничего не ответила.
Из класса выглянула Марина Евгеньевна.
— Валерия, вы заходите или вам отдельное приглашение в рамке?
— Захожу, — сухо сказала Лера и, уже входя, бросила матери: — Не пропадай надолго.
Ольга кивнула и пошла к лестнице на восьмой уровень.
На восьмом всегда было чуть прохладнее. То ли кондиционирование сильнее, то ли сами пространства здесь были устроены так, чтобы воздух казался более дорогим — чистым, сухим, без запаха детей, бумаги и повседневности.
Наталья Борисовна ждала её не в кабинете, а в малой переговорной с видом на вечерний город. На столе — графин с водой, две папки, ручка, тонкая стопка бумаг. Всё как положено для разговора, который хотят выдать за деловой, а на деле давно уже подготовили как проверку.
— Проходите, — сказала она. — Закройте дверь, пожалуйста.
Ольга вошла, дверь закрыла не до конца.
Наталья Борисовна заметила это сразу, но ничего не сказала. Только коротко посмотрела на щель между дверью и косяком.
— Я ненадолго, — сказала Ольга.
— Постараемся.
Они сели друг напротив друга. За стеклом медленно гас свет над городом, внизу шли машины, море было не видно, но угадывалось по тёмной влажной полосе вдали.
— Начну с формального, — сказала Наталья Борисовна. — Валерию хотят включить в июньский показ молодых стипендиатов. Это статусное мероприятие фонда, приглашённые педагоги, партнёры, пресса.
Ольга слушала молча.
— Для неё это шанс, — продолжила та. — Не только показать себя, но и закрепиться в программе. Особенно с учётом того, что у неё сейчас не полный грант.
— Я понимаю.
— Тогда вот согласие на участие и медиапакет.
Она подвинула бумаги по столу.
Ольга даже не взяла их в руки.
— Я прочитаю дома.
— Конечно.
Слишком быстро. Слишком легко.
Ольга посмотрела на неё в упор.
— А теперь неформально?
Наталья Борисовна слегка откинулась на спинку стула.
— А вы хотите сразу неформально?
— Да.
— Хорошо. Тогда неформально так: мне бы очень не хотелось, чтобы ваша дочь оказалась втянута в чужую старую историю просто потому, что вы человек с повышенным чувством справедливости.
Фраза была произнесена спокойно, почти даже без нажима. Именно это делало её опасной.
— А мне бы очень не хотелось, — ответила Ольга, — чтобы мою дочь запирали в классе и объясняли ей, где потолок. Но мы обе, видимо, не всегда получаем желаемое.
Наталья Борисовна выдержала паузу.
— Про класс я уже поговорила, — сказала она. — Это больше не повторится.
— Вы так уверены?
— В пределах этого здания — да.
Ольга чуть наклонила голову.
— Прозвучало почти как угроза с гарантией.
— Нет. Это прозвучало как рабочее обещание.
— Ваша разница между этими вещами меня пока не убеждает.
Наталья Борисовна отпила воды.
— Ладно. Тогда без обтекаемости. Вы что-то узнали про Дарью Белову?
Вот оно.
Сказано было без театрального эффекта, просто в нужный момент. Как профессиональный удар — не громкий, но точно по месту, которое уже болит.
Ольга не отвела взгляда.
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что вы слишком быстро начали задавать вопросы в правильных местах. Потому что Светлана Руденко внезапно стала нервной. Потому что Кира Сафронова вчера вела себя тише обычного. И потому что я давно работаю с людьми и слышу, когда в здании меняется воздух.
Почти дословно то, что Ольга сама чувствовала последние дни. От этого стало неприятно — как будто у них вдруг обнаружился общий язык, которого ей вовсе не хотелось.
— Допустим, — сказала она. — И что тогда?
— Тогда я хочу, чтобы вы очень хорошо поняли одну вещь. История с Беловой закончилась для всех плохо, кроме тех, кто умел вовремя отойти в сторону. Если вы сейчас сделаете неверный шаг, плохо станет и вам, и Валерии. Причём совершенно законными способами.
— Вы меня предупреждаете или шантажируете?
— Предупреждаю.
— А если я не верю, что это так уж различается?
Наталья Борисовна впервые за разговор заметно устала лицом.
— Ольга Сергеевна, у меня нет задачи вас ломать. Мне, наоборот, выгоднее, чтобы вы спокойно работали, ваша дочь училась, и всё это не превращалось в публичный кошмар.
— Тогда, может, стоит перестать делать вид, что кошмара нет?
— Он есть, — тихо сказала Наталья Борисовна. — Но это не значит, что вы сможете его победить правильной интонацией.
Слова были почти грубые. И именно поэтому — правдивые.
Ольга помолчала.
— Что случилось с Дашей после того вечера? — спросила она.
— Я уже говорила.
— Нет. Вы говорили, как это выглядело на бумаге.
Наталья Борисовна смотрела в стол.
— После террасы она перестала приходить на часть закрытых репетиций. Потом начала говорить, что у неё есть материалы. Потом её мать пришла ко мне просить, чтобы всё закончилось без шума. Потом они ушли.
— Это всё?
— Нет, — сказала Наталья Борисовна. — Но остальное не моя история.
— А чья?
— Технической службы. И охраны. После того вечера кто-то искал её телефон по внутреннему контуру Wi-Fi. Очень старательно искал.
Ольга почувствовала, как внутри что-то медленно и холодно сдвигается.
— Кто искал?
— Формально — техотдел по заявке администрации. Неформально — не знаю.
— И вы ничего не сделали?
— А что именно я должна была сделать? — неожиданно резко спросила Наталья Борисовна. — Пойти к попечительскому совету и объявить, что у нас элитное учреждение ведёт себя как нервный пансион девятнадцатого века? Мне бы очень помогло, конечно.
В голосе впервые прорезалось настоящее раздражение. Не сценическое. Человеческое.
Ольга тихо сказала:
— Хоть что-то.
Наталья Борисовна отвела взгляд к окну.
— Иногда «хоть что-то» — это уже не героизм, а увольнение без результата.
В комнате снова стало тихо. Слышно было только, как где-то за стеной слабо гудит вентиляция.
Ольга смотрела на эту женщину и вдруг поняла: Наталья Борисовна не на одной стороне с Ириной Лаврентьевной, и не на стороне Даши, и не на её стороне. Она на стороне сохранения конструкции. И в рамках этой логики действительно могла считать, что помогает. Просто помощь у неё всегда выглядела как минимизация ущерба, а не как выбор.
— Мне нужен один ответ, — сказала Ольга. — Если бы у вас была дочь возраста Леры, вы бы оставили её здесь?
Наталья Борисовна подняла глаза.
Это был первый по-настоящему личный вопрос за весь разговор. И он попал.
— Нет, — сказала она после короткой паузы. — Но у меня нет дочери возраста Леры. А у вас есть. И вы всё равно её не заберёте.
Ольга медленно выдохнула.
Потому что это тоже было правдой.
— Почему вы так уверены?
— Потому что я видела, как Валерия слушает. Такие дети не уходят после первой грязи. Они решают, что тем более останутся.
За дверью кто-то прошёл по коридору. Шаги удалились.
Ольга встала.
— Значит, мы обе понимаем ситуацию.
— Не совсем, — сказала Наталья Борисовна. — Я понимаю ещё и то, что, если вы нашли что-то реальное, вам лучше не носить это с собой. И не доверять Кире Сафроновой так сильно, как вам начинает хотеться.
Ольга замерла уже у двери.
— Почему?
— Потому что Кира иногда помогает не тем, кого считает правыми, а тем, на кого у неё сейчас хватает совести.
Фраза была жестокой. И, вероятно, очень точной.
— Это вы о ней так заботитесь? — спросила Ольга.
— Нет. Это я о вас.
Ольга уже взялась за ручку, когда Наталья Борисовна добавила:
— И ещё. Если будете искать концы по техслужбе, не идите к начальнику смены. Идите к Вадиму Корнееву. Он тогда работал с внутренней сетью. Сейчас сидит внизу, в аппаратной, потому что с начальством не ладит. Упрямый, неприятный и, насколько я знаю, до сих пор не умеет вовремя молчать.
Это было сказано почти мимоходом. Слишком мимоходом, чтобы не быть сознательной подсказкой.
Ольга обернулась.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что, если уж вы полезете дальше, я предпочту, чтобы вы пошли хоть не в самую тупиковую сторону.
Она вышла в коридор с папкой под мышкой и ощущением, что разговор закончился ничем — и сразу несколькими важными вещами одновременно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Людмилы Павловны:
Жива?
Ольга ответила:
Пока да.
И только убрала телефон, как услышала позади быстрые шаги.
— Ольга Сергеевна.
Она обернулась. Это был не Кира и не Наталья Борисовна.
Тот самый техник, которого она видела на парковке у входа. Лет тридцати пяти, может, чуть старше. Тёмная куртка на молнии, немного усталое лицо, в руках — связка кабелей и планшет с треснутым углом. На красивого героя он не походил совсем. Скорее на человека, который много времени проводит в помещениях без окон и давно не считает чужую роскошь достойной отдельного уважения.
— Да? — спросила Ольга.
Он коротко посмотрел по сторонам, как будто проверяя, пуст ли коридор.
— Вы Журавлёва?
— Допустим.
— Тогда вам лучше не стоять после разговоров у этой двери.
— Почему?
— Потому что камера в углу пишет не только входящих.
Ольга машинально посмотрела наверх. Под потолком, рядом с декоративной балкой, действительно была маленькая чёрная точка, которую она раньше не заметила.
— И вы, надо полагать, об этом просто из человеколюбия сообщаете?
Мужчина чуть усмехнулся.
— Нет. Из раздражения. Не люблю, когда люди думают, что техника существует только для красоты.
— Очень трогательно. А вы кто?
— Вадим Корнеев.
Ольга невольно замерла.
Вот, значит, как. Даже идти искать не пришлось.
— Удобно, — сказала она. — Мне как раз посоветовали к вам не идти через начальника смены.
Он посмотрел внимательнее.
— Значит, вы уже разговаривали с теми, кто умеет давать неполезные советы полезным тоном.
— Похоже на то.
Вадим качнул головой в сторону служебной лестницы.
— У вас пять минут? Не здесь.
Ольга колебалась недолго. Не потому, что доверяла. Потому что день уже вошёл в ту фазу, где странности идут подряд и отказываться от каждой просто невыгодно.
Они спустились на один пролёт ниже, к площадке между уровнями. Здесь было прохладнее и пахло пылью, металлом и чем-то электрическим.
— Так, — сказал Вадим, ставя планшет на перила. — Я не люблю длинные предисловия. Если вы копаетесь в истории Беловой, копайтесь быстро и аккуратно. У вас ребёнок здесь.
— Это я уже слышала.
— Тогда тем более не тратьте время.
Он говорил без нажима, почти безэмоционально, и от этого каждое слово звучало особенно сухо.
— Вы работали тогда в техотделе? — спросила Ольга.
— И сейчас работаю. Только теперь меня держат подальше от мест, где можно задавать лишние вопросы.
— Вы искали телефон Даши по сети?
Вадим посмотрел на неё прямо.
— Нет. Я отказался подписывать заявку задним числом. Поэтому искал не я.
— Кто тогда?
— Начальник смены и один мальчик из внешнего подрядчика. По распоряжению сверху.
— «Сверху» — это кто?
— В этом доме слово «сверху» всегда означает сразу несколько этажей, — сказал Вадим. — И людей, и помещения.
Ольга скрестила руки на груди.
— Вы сейчас специально говорите загадками?
— Нет. Просто юридически люблю оставаться живым.
Она бы усмехнулась, если бы не было так неуютно.
— Что именно искали?
— Не телефон. Доступ. Хотели понять, уходили ли с него какие-то файлы во внешние облака и на какие адреса. Потом проверяли камеры в крыле у террасы. Потом часть архива внезапно «потерялась» при переиндексации.
— Вы это видели?
— Я видел журналы доступа. До того, как их почистили.
Ольга почувствовала, как сердце бьётся быстрее.
— И вы ничего не сохранили?
— Я похож на человека, который хранит чужие логи у себя под подушкой?
— Пока не знаю, на кого вы похожи.
Вадим посмотрел на неё с тем слабым интересом, который обычно появляется у людей не от симпатии, а от того, что собеседник перестал быть совсем предсказуемым.
— Хороший ответ, — сказал он. — Нет, я не сохранил. Тогда не понял, что история вылезет дальше обычного хамства. А когда понял — было поздно.
— Что случилось с Дашей после ухода?
— Не знаю точно. Но знаю, что через два дня после её последнего вечера у нас приезжал человек из частной юридической фирмы. Не к администрации. К фонду. С папкой по «рискам репутации». Такие люди просто так не ездят.
Ольга опёрлась рукой о перила.
— Вы говорите это всем новым концертмейстерам?
— Нет. Только тем, кто после разговора на восьмом уровне выходит с таким лицом, будто уже поздно делать шаг назад.
Фраза была сказана без насмешки. Почти спокойно.
— И зачем вы мне помогаете?
Вадим на секунду отвёл взгляд вниз, туда, где между пролётами был виден кусок парковки и полоска огней.
— Потому что Белова была нормальная. Злая, дерзкая, иногда невозможная, но нормальная. И потому что мне не понравилось, как быстро после неё все сделали вид, что ничего не было. Этого достаточно.
Ольга кивнула.
— Мне нужен способ найти её мать.
— Это уже не ко мне. Но если будут копать через документы фонда, ищите не по фамилии Белова. Ищите по старому адресу регистрации выплаты стипендии. Такие вещи часто не меняют сразу.
— А вы откуда знаете?
— Потому что технический отдел чинит не только проекторы. Иногда ещё распутывает чужие ошибки в базах. Нехотя.
Сверху хлопнула дверь. Оба одновременно замолчали. По лестнице кто-то спустился на площадку выше, постоял секунду и пошёл дальше. Женские каблуки. Ровный быстрый ритм.
Когда шаги стихли, Вадим поднял планшет.
— Всё. На сегодня достаточно. И ещё один бесплатный совет.
— Я уже привыкла к ним.
— Не обсуждайте при Кире ничего, что не готовы потерять.
— Вы ей не доверяете?
— Я никому здесь не доверяю до конца. Кроме разве что уборщиц. Они хотя бы знают цену молчанию не в теории.
На этом он ушёл вниз, в сторону аппаратной, даже не оглянувшись.
Ольга несколько секунд стояла одна на лестнице, чувствуя под ладонью холод металла и странную смесь облегчения и тревоги. У истории наконец появлялись конкретные человеческие очертания — заявки, логи, подрядчики, выплаты. От этого она становилась не менее страшной, но хотя бы менее призрачной.
И именно в этот момент с верхнего пролёта донёсся голос Леры:
— Мам?
Ольга резко обернулась.
Дочь стояла двумя лестничными маршами выше, держась за перила.
— Ты почему здесь? — спросила Ольга слишком резко.
— Потому что занятие закончилось раньше, а в кабинете мне сказали, что ты уже ушла. И я пошла искать.
Она спустилась на пару ступеней ниже и внимательно посмотрела на мать.
— Ты с кем разговаривала?
— С техником.
— С каким?
— Это сейчас не главное.
Лера сошла ещё ниже.
— А что главное?
Ольга посмотрела на дочь — на её усталое лицо, на рюкзак на одном плече, на упрямую линию рта — и вдруг поняла, что опять стоит на той же границе: или сказать слишком мало и тем самым сделать ей только хуже, или сказать больше, чем хочется матери.
— Главное, что история с Дашей не закончилась тогда, когда все сделали вид, что закончилась, — сказала она.
Лера молчала, ожидая продолжения.
— И что мы, похоже, уже слишком глубоко внутри, чтобы вести себя как случайные люди.
Лера медленно кивнула.
— Я это уже поняла.
Они пошли вниз вместе. В холле было шумно, родители собирали детей, кто-то обсуждал педагога, у стойки смеялись две женщины, точно знавшие цену своим серёжкам и чужим детям. Жизнь «Гармонии» текла как обычно — гладко, дорого, воспитанно.
У выхода Лера вдруг сказала:
— Яну сегодня сняли с последнего номера на репетиции.
Ольга остановилась.
— Почему?
— Марина Евгеньевна сказала, что у неё проблемы с дисциплиной и ей полезно посидеть в зале без сцены. Но Яна потом сказала в туалете, что это из-за Киры. Что Кира «слила её матери переписку».
Ольга посмотрела на дочь.
— Ты уверена, что правильно поняла?
— Я не подслушивала специально. Они просто говорили у зеркала и думали, что я ушла.
— И что именно слила?
— Не знаю. Но Яна ещё сказала: «Пусть не строит из себя Дашину совесть».
Несколько секунд Ольга молчала.
Снаружи уже совсем стемнело. В стеклянных дверях отражались их лица и огни парковки за спиной.
— Поехали домой, — сказала она.
— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросила Лера.
— Сомневаюсь, что мы сейчас думаем одно и то же.
— Я думаю, что Кира зачем-то начала двигаться. Не потому, что внезапно стала хорошей. А потому что внутри у них что-то сдвинулось.
Ольга посмотрела на дочь с лёгким удивлением.
— Вот это ты сейчас очень взросло сказала.
— Не надо. Просто ответь — да или нет.
Ольга взялась за ручку двери.
— Да, — сказала она. — Похоже, что что-то сдвинулось.
Они вышли на улицу.
Влажный вечерний воздух сразу коснулся лица. Где-то внизу шумела дорога, на парковке мигали габариты машин, с террасы восьмого уровня доносились приглушённые голоса. Всё выглядело мирно. Почти красиво.
Телефон в кармане Ольги снова завибрировал.
На этот раз сообщение было от незнакомого адреса электронной почты, пересланное ей на мессенджер неизвестно кем. Без подписи. Только одна строка и вложение.
Если ищете выплаты Беловой, начинайте с этого.
Во вложении был скан старой ведомости фонда.
Ольга открыла файл уже на ходу, под светом фонаря у лестницы.
На третьей строке значилось:
Белова Дарья Андреевна — стипендиальный перевод: адрес получателя изменён по заявлению.
Ниже — новый адрес.
Не Хоста.
Не Краснодар.
Сочи, улица Виноградная, дом 18, корпус 3.
Ольга перечитала строку дважды.
Это был не другой город. И даже не другой район в далёком смысле.
Это было здесь. Совсем рядом. В том же городе, где все так старательно делали вид, будто Дарья Белова давно ушла из их истории.
Лера заглянула в экран.
— Они не уехали, — сказала она тихо.
Ольга медленно убрала телефон.
Наверху, за стеклом восьмого уровня, кто-то засмеялся — коротко, красиво, как смеются люди, уверенные, что вечер принадлежит им.
А внизу, у лестницы, Ольга уже знала, что завтра им придётся искать не новую информацию, а живого человека.
И почему-то именно это пугало сильнее всего.