При всей моей давней и прочной, а в юные годы всепоглощающей любви к Крапивину, при том, что дома собраны почти все его книги, я все же периодически нахожу непрочитанные или недочитанные его произведения.
Все они относятся к позднему периоду его творчества, и, если честно, то в них он лично мне ничего нового уже не сказал. Потому что я уже, при всей любви, давным-давно не целевая аудитория. Мне уже все знакомо, истоптаны все пыльные и глинистые тропинки с лопухами и подорожником на обочинах в провинциальных городках, перелистаны книги и исписаны тетрадки в клетку и в линейку, собраны и поставлены на полки книги с чертежами и схемами парусной оснастки кораблей, прожиты детские радости и обиды, давно пошел на убыль юношеский максимализм... И в последних его книгах уже не было чувства единения с героем, я наблюдала его со стороны... Выросла ) Знакомы герои, похожие друг на друга, знакомы ситуации, знакомы реакции на происходящие, знакомы хорошие концы. Наверное, поэтому я с бОльшим интересом перечитываю давнее любимое, встречаюсь со старыми моими крапивинскими друзьями, чем знакомлюсь с новыми.
И повесть "Стеклянные тайны Симки Зуйка" стала первой книгой Крапивина, которую я прочла в электронке.
Дома под рукой ее не оказалось, она стоит на дочкиных полках, а читать я ее стала исключительно из-за Гумилёва. Потому что давно и неоднократно прочитанные "Капитаны" с "Миком" соединились в этой повести с героями - мальчишками конца 50-х. Вообще-то основное действие происходит в 1960-м году, но солидную часть повествования занимают воспоминания Симки о прошлогодней поездке в Москву и Ленинград, а эпилог захватывает самое начало 70-х.
Я прочитала повесть к юбилею Гумилева, и этот пост начала писать, но не дописала...
Крапивин сам говорил, что написал эту книгу для себя, прекрасно зная что и как скажут ему критики, за что обрушатся на него с обвинениями. Но, о знакомстве со стихами Гумилева, наверное, не мог не рассказать другим. С поэтом хотелось познакомить хотя бы придуманных мальчишек. Чтоб, читая про них, узнали бы и другие. Это один романтик написал о другом романтике, книг которого он был лишен в нужном возрасте, и, наверняка, очень сожалел об этом. В головы, наполненные плеском волн, шелестом парусов и гудением ветра в снастях такелажа вместе с "Гулливером", "Робинзоном", "Островом сокровищ", как родные, вписались бы строки "Капитанов", "Открытия Америки", стихотворений циклов "Путь конкистадоров" и "Шатер". Ведь это же все про них - мальчишек-романтиков всех эпох, видящих
В каждой луже запах океана,
В каждом камне веянье пустынь.
И вот теперь выросший мальчик, сохранивший в душе прекрасные отношения со своим Внутренним Ребенком, написал ему книгу, возможно, надеясь что забытые строки рacстрeляннoго поэта отзовутся у других, не прочитавших их вовремя, но понимающих, что это было написано для них... Для их, пускай позднего, знакомства с родственной душой.
Да, на страницах повести практически ничего нового, сплошные самоповторы, но это ностальгическое возвращение в эпоху. В эпоху даже не своего детства, а детства младшего брата. Может, книга написана для него? Или все же для себя?Давно забыты телевизионные линзы, наполняемые водой, даже в кино и книгах их редко упоминают, так почему бы не вернуться к детским идеям их использования? Телескопы, звезды, планеты, мысли о полетах в космос, переживания за летавших собак - это взросление души, главная тема в творчестве Крапивина.
И не скажу, что повесть мне не понравилась. Ну не было того жгучего, детского переживания за героев "что же дальше"? Но зато были знакомые мотивы - увлечения, идеи, попытки их реализации, взаимоотношения в семье, отношение к младшим. Кое-что буквально повторялось чуть ли не "один в один". Но то, что меня бесит, например, у Чарской или Холли Вебб, здесь не раздражало нисколько. Просто уже знакомое детство. Не идеальное плакатное "счастливое", а не очень обеспеченное материально, не бескомпромиссно правильное на взгляд окружающих и читающих позже, обычное детство читающего, многим интересующегося доброго хорошего мальчишки, со своими желаниями, тайнами, пристрастиями, обидами, с тоской по верному другу. Наверное, хотелось опять прожить это погружение в радость обретения такого друга в немного других, не описанных ранее, декорациях и обстоятельствах. Наверное, это мечта многих - неожиданно совершенно случайно встретить человека, с которым ты удивительным образом совпадаешь практически во всем, что для тебя очень важно.
Однажды на книжном фестивале один современный писатель сказал, что его главное разочарование отрочества при чтении Крапивина - это понимание, что у него никогда уже не будет таких друзей детства, как в его книгах...
Но здесь, в повести, Симке везет. Везет на такую неожиданную дружбу и даже не один раз. Везет на встречи с хорошими людьми разного возраста, на случайные находки, на встречающиеся тайны. Ему есть за кого переживать, кому помочь и от кого принять помощь, с кем поделиться серьезным и опасным, но таким притягательным запрещенным чтением, с кем его обсудить и обыграть и оценить иллюстрации сделанные другом во время чтения "африканской" сказки. И во время размолвок и обид есть кому из старших друзей сказать: «Вы совсем, что ли, офонарели, парни? Такие друзья, а лаетесь из-за ерунды…»
Здесь было описание поездки в Москву и Ленинград. И таким теплом меня заполняло чтение этих страниц, хоть не была я в детстве ни в Москве, ни в Ленинграде. Но были поездки на Кавказ и в Ташкент. И описываемая новизна впечатлений Симки отзывалась памятью новизны моих давних детских впечатлений. И даже легкая грусть от несостоявшихся дружб была знакома. Единственное, что было незнакомо в Симкином возрасте - "запрещенное" чтение.
И может, ради забытых, но дорогих его сердцу книг, написана повесть, в которой эти книги читаются и вспоминаются. Я прочла обе эти книги еще за несколько лет до чтения "Стеклянных тайн", без всякой с ними связи. И "Мик" Гумилева , и "Тони и волшебная дверь" Говарда Фаста не только найдены и прочитаны, как это сейчас довольно легко сделать, но встали на полки в бумажном воплощении.
Американская повесть Говарда Фаста с мистической историей мальчишки-"попаданца" упомянута в самом начале. Крапивин не останавливается на ней подробно, она нужна ему, чтоб показать степень доверия между детьми. А вот "Мик" вырастает в целую сюжетную линию.
И первое чтение поэмы белой ночью, когда Симка читает вместе тетей Норой, сидя в кресле у открытого окна комнаты на Васильевском острове, и ее воспоминания о том, как она читала сказку в детстве, и прощальный подарок Симке от тети Норы - перепечатанные ею строки, и многократное чтение и перечитывание с только что обретенным другом, которого зовут так же, как главного героя, и многократные проигрывания мальчишками сюжета, и нарисованные Миком иллюстрации к поэме...
Оглушенная ревом и топотом,
Облеченная в пламень и дымы,
О тебе, моя Африка, шёпотом
В небесах говорят серафимы.
У меня и при первом чтении "Мика" был навязчивый зуд - надоесть всем этой идеей, перепилить все нервы тем, от кого что-то зависит в детском книгоиздании, чтоб вдруг воспылали такой же страстью и нашли художника, который сделает потрясающую книгу, достойную встать рядом с "Маугли". А после чтения Крапивина этот зуд стал просто нестерпимым. Но нет у меня таких рычагов воздействия, такой силы убеждения, такой мощи влияния. И я просто надеюсь, что когда-нибудь все сойдется, и я возьму в руки роскошно изданную поэму Гумилева.
Вот взвился над старой башней флаг,
Постучали в дверь — условный знак, —
Но друзья не слышат. В жарком споре —
Что для них отлив, растущий в море!..
Столько не разобрано бумаг,
Столько не досказано историй!
Я снова возвращаюсь к героям повести. Что с ними или со мной не так? Почему я смотрю на них со стороны, не проваливаясь в их жизнь, как это было когда-то? Изменилась я? Автор? Атмосфера вокруг? Мои требования и запросы? Его отношение к своим героям?
Какие-то они стали... благостные что ли. Исчезла в героях уличная пацанская "шершавость", мальчишки как-то незаметно стали превращаться в благовоспитанных мальчиков. Нет, в описаниях поведения и внешних реалий все на месте, но внутренне мальчишки стали столь тонко чувствующими, осознанными, рефлексирующими, отдающими себе отчет в своих переживаниях и помыслах даже в том возрасте, когда все сначала куда-то бегут и восторженно орут, а уже врезавшись "мордой в асфальт", начинают изумленно соображать куда, собственно, бежали и вообще зачем... И это хорошо, если начнут. И ладно, если просто бежали, а если камнями кидались? Или поджигали что-то? Ведь было такое, было - какая-то неосознанная страсть не только к созиданию, но и к разрушению.
Исчезли мелкие постоянные драки, когда дерутся не принципиально (это осталось), а по совершенно идиотским поводам - один споткнулся, другой заржал и тут же получил в ухо от обиженного этим смехом. Мгновенно разодрались, а через полчаса уже помирились и забыли... и мгновенно сброшенное недовольство, неприятие меньше копится, разрастается, реже перерастает во вражду из-за мелочей. Подобные мелкие конфликты перетекли в семьи, в отношения внутри них между детьми с небольшой разницей в возрасте. А вы заметили, что у героев Крапивина нет братьев или сестер-погодков, с которыми надо делить жизненное пространство? У них всегда большая разница в возрасте и старшие очень ответственны, заботливы и даже нежны с младшими. В моем детстве младших воспринимали как обузу, ограничивающую свободу старших. А тут какая-то излишняя избыточная сентиментальность...
Царапало это все, царапало. И невероятно волшебно и удачно все у ребят складывалось. Но сам Крапивин заранее и неоднократно по ходу повести предупреждает, что здесь будет много совпадений, и если вам хочется придраться, то можете просто не читать. Но я читала, и даже получалось не придираться. В конце концов, автор имеет право написать то, что ему хочется самому снова пережить. Снова найти слова для описания детских переживаний.
И, уже дописывая пост, открыла, чтобы уточнить, текст повести, а там под заголовком и содержанием набрано:
Памяти моего младшего брата Олега,
памяти нашего детства…
И все встало на свои места. Все повести Крапивина в той или иной мере автобиографичны. И многое из своей жизни вошло строчками и эпизодами, вплетаясь в мозаику других событий и обстоятельств. А здесь, в узнаваемых нами повторениях, он подправил все как надо, чтобы это точно понравилось бы брату. И у меня даже улетучилось некоторое неудобство от излишней трогательности, чувствительности и даже нежности в отношениях братьев. Словно я подсматриваю или случайно вижу что-то слишком интимное. Возможно, здесь реализовывалось то, что казалось неудобным проявлять когда-то на глазах у других. Теперь сказано все, что, может быть, стеснялся когда-то сказать вслух...
Сказал, что хотел сказать брату, а не критикам.
А вы читали эту повесть Крапивина?