1. Тень
В коридоре снова промелькнула какая-то тень. Будто серая кошка пробежала. Вот только не было в доме никаких кошек…
Петрович, не двигаясь и делая вид, что продолжает читать книгу, скосил глаза и принялся наблюдать. Ну не может же быть, что уже в который раз померещилось? Он ведь ещё не сошёл с ума?
А если не померещилось, то что это было?
Прождав пару минут и ничего не заметив, Петрович разочарованно вернулся к книге, но текст рассыпался на калейдоскоп слов, как высохший на солнце замок из песка.
Петрович посмотрел на часы: всего-то четвёртый час дня. Обед уже закончился, до ужина ещё далеко, и чем заняться, непонятно… Пойти, что ли, чайку попить.
На кухне Петрович поставил чайник и посмотрел в окно. Клён напротив покорно мок под дождём. Редкие прохожие пытались прикрыться зонтиками, но ветер хулиганил, вырывая их из рук. Выходить из дома в такую погоду совсем не хотелось. Да и куда выходить? Разве что в магазин, но еды пока хватает.
— Лето кончилось… — вслух сказал Петрович. — Да и жизнь тоже…
Он с тоской оглядел знакомую кухоньку. Два на два метра, зато можно, не вставая из-за стола, дотянуться и до плиты, и до раковины. И на двоих тут места вполне хватало, а вот одному внезапно стало тесно. И как-то душно… Сердце заколотилось. Перед глазами поплыло.
Петрович на ощупь опустился на табуретку. Где-то тут на столе должен быть валидол, он всегда под рукой на всякий случай. Петрович протянул руку — и в ладони сразу оказался блистер. Привычным движением Петрович достал таблетку и положил её под язык.
Через пару минут его отпустило, в голове прояснилось, хотя в висках ещё стучало.
И тут Петрович увидел два глаза! Они смотрели прямо на него из щели между столешницей и нижним краем подоконника.
Петрович, не мигая и не отводя взгляд, пригнулся поближе к глазам. Страха он не испытывал: чего ему бояться? Смерть его больше не пугала.
Глаза заморгали, взгляд неведомого существа заметался — явно в поисках выхода.
— Да ладно уже, вылезай! — сказал Петрович. — Чего прячешься? Я давно тебя замечаю.
Существо вылезло из щели и уселось на подоконник. Это был бородатый взлохмаченный человечек размером с кошку, весь заросший шерстью. Он прижал ручки к груди и нерешительно поглядел на хозяина дома.
— Домовой, что ли? — хмыкнул Петрович, разглядев незванного гостя. — Зовут-то тебя как?
— Прохором…
— И как же ты, Прохор, сюда попал?
— Так это… от соседей я… Они свой домик в деревне продали, а бабушкин самовар с собой забрали. Ну и меня в нём прихватили…
— Чего ж у соседей не остался?
— Да молодые они, шумновато у них. А я тишину люблю. Привык… Тут хорошо, тихо.
Петрович погладил колючие усы и улыбнулся — впервые за несколько месяцев.
— А я-то думаю, не схожу ли с ума на старости лет! То тень в коридоре померещится, то пропажа на видном месте найдётся. То вот таблетки сами в руку прыгают.
— Так это… работа у нас, домовых, такая. Хозяевам помогать. Дом в порядке содержать.
— Ну что ж, Прохор, считай, что ты официально зачислен на должность домового! И поставлен на полное продовольственное обеспечение! Баранки любишь?
Глаза Прохора радостно блеснули, и он закивал.
Петрович открыл шкафчик и зашуршал пакетами.
— Так, что-то у нас стратегические запасы почти на нуле… Пряники каменные, не пойдут… Баранки-то кончились… А, вот, сушки ещё есть!
Он поставил на стол тарелку с сушками, достал баночку варенья и налил две чашки чая.
— Давай-ка чайку попьём, а потом я в магазин схожу. А то как же мы без баранок-то. И молочка заодно куплю. Ты ведь любишь молоко?
— Я всё люблю! — сказал Прохор, отхлёбывая горячий чай.
2. Фотография
С появлением Прохора Петрович будто очнулся. Оглядел квартиру — и понял, что давным-давно даже пыль не протирал. Более того, и постель не менял, и не мылся, и не брился.
Он посмотрел на себя в зеркало. Провёл рукой по отросшей щетине, которая уже собиралась превратиться в бороду.
— Так дело не пойдёт! — сказал Петрович своему отражению. — Отставить хандру!
Разделся, бросил одежду в стиралку и встал под поток горячей воды. Струйки били по коже, смывая не только грязь, но и серую пелену, которая окутывала его будто саваном.
Петрович долго стоял под душем, наслаждаясь забытым ощущением чистоты. Потом хорошенько растёрся полотенцем, достал «мыльно-рыльные», как он их называл, принадлежности и намазал половину лица пеной. Натянул потуже кожу, срезая неподатливую седую щетину. Электробритва бы такое, пожалуй, не взяла. Но Петрович привык к опасной бритве — ещё с военного училища.
«Где вы в полевых условиях розетку найдёте? — говорил им взводный. — А лицо офицер блюсти обязан! Небритое лицо офицера — это путь к моральному разложению подчинённых!»
— Запустил ты себя, подполковник Бояринов! — Петрович похлопал себя по щекам и плеснул в лицо холодной воды. — Выговор тебе, с занесением!
Он укоризненно ткнул пальцем в отражение и улыбнулся.
Надев чистую одежду, Петрович взялся за тряпку.
— Прохор! Давай порядок наводить!
— Есть порядок наводить! — радостно откликнулся Прохор, уже обученный отвечать по уставу, и тоже схватил тряпку.
Краешком сознания Петрович понимал, что надолго его запала может не хватить, поэтому решил начать с самого сложного — с вытирания пыли на комоде. И на стоявших там фотографиях. Первой он взял фотографию, которую выбрал для памятника: Надюша смотрела в камеру строгим учительским взглядом, но губы слегка изгибались. Именно такой она и была: внешне строгая и даже колючая, а в душе по-прежнему ребёнок…
Он взял другую фотографию — старую. На ней совсем юная Надюшка задорно хохотала, раскинув руки. Венок из ромашек сбился набок. Сколько им было тогда? Шестнадцать? Семнадцать? Вся жизнь впереди…
Петрович вздохнул, стёр со стекла слой пыли и поставил чистую фотографию на место. В молодости жизнь кажется долгой, а на самом деле…
На самом деле уж как-то очень быстро она пролетела. И кто бы мог подумать, что Надюша уйдёт первой. Ведь это у него была опасная работа, да и по статистике женщины живут заметно дольше мужчин…
— А ну брысь! Пошли отсюда!
Петрович оглянулся на громкий выкрик Прохора.
— Кому это ты?
— Да вот, прячутся тут по щелям и углам, мелочь какая-то! — Он резко выбросил руку вперёд и ловко поймал серый пушистый комочек. — Ты кто такой, а?
Комочек жалобно запищал. Петрович с любопытством в него вгляделся.
— Это что тут у нас за диверсант завёлся? Он разговаривать-то умеет?
Прохор бесцеремонно встряхнул пленного.
— Давай, говори! Кто таков?
Комочек забормотал что-то невнятное. Прохор наклонился к нему поближе.
— Он говорит, что они ничего плохого не делали. Просто голодные. Не ели давно.
— А что они едят? — заинтересовался Петрович.
— Счастье, — снова перевёл Прохор. — Они любят смех и счастье. Говорит, что раньше здесь много еды было, хорошо было. Теперь нет еды, плохо.
Петрович осел в любимое продавленное кресло и махнул рукой:
— Отпусти его! Он безвредный.
— А ну как врёт? — усомнился Прохор. — Мало ли чего наболтать можно.
— Да нет, он прав. Раньше тут им и правда много еды было…
Прохор бросил серый комочек в дальний угол.
— Всё равно проваливайте отсюда! Чтоб я вас больше не видел!
Петрович обвёл взглядом комнату. В ней будто жили призраки — призраки тех времён, когда здесь звучал смех…
Он посмотрел на фотографию Надюшки в венке. Из них двоих именно она была неисправимым оптимистом. «Серёженька, — говорила она, — ну что ты сразу себя накручиваешь? Всё будет хорошо! Всё всегда к лучшему!» «Даже неприятности?» — ворчливо спрашивал он. «Особенно неприятности! — смеялась она. — Ведь после чёрной полосы в жизни всегда начинается белая!»
Петрович вздохнул. Уже несколько месяцев никто не называл его «Серёженька». И, наверное, уже никто никогда не будет. Теперь он будет только «Петрович», «товарищ подполковник» и «батя». Ну ещё «деда», да.
Но «Серёженькой» уже не будет никогда…
3. За рекой
Петрович вдруг почувствовал холодок за спиной — будто ледяным сквознячком потянуло, — но даже не обернулся. Этот холодок был ему хорошо знаком. Снова пришла Она.
— Что ж ты всё вокруг меня ходишь? — зло прошептал Петрович. — Забрала бы уже — и дело с концом.
Она, как обычно, не ответила. А может, ему просто мерещится всякое…
Петрович посмотрел на другую фотографию на комоде: двое подростков стояли на вершине горы, победно вскинув руки. Санька… Друг детства Санька…
Под левую ключицу словно нож вонзили — и хлынула… нет, теперь уже не кровь, а память.
* * *
Свежеиспечённый лейтенант Бояринов получил приказ сопровождать колонну. Впервые в жизни. А вот Санька служил на этой заставе уже полгода и «за рекой» побывал пять раз, а потому считал себя бывалым и задирал нос. Война шла чуть больше года, поэтому полгода опыта — это было ого-го!
«Ты, главное, наверх посматривай, — поучал Санька. — Духи обычно сверху ударить стараются, так их достать сложнее».
Серёга оглядел окрестности. Понтонная переправа осталась далеко позади. Дорога вилась вдоль широкой ленты Пянджа, послушно следуя его изгибам, и уходила на юг, в горы.
Колонна грузовиков и машин сопровождения постепенно втягивалась в пасть ущелья. Вокруг мрачно нависали скалистые бока равнодушных гор, дремлющих в противной мороси. Видимость была скверная. Синоптики обещали ясную погоду, но, видимо, забыли погоду об этом уведомить.
Серёгу потряхивало. То ли из-за плохой дороги, то ли из-за нервов. Всё-таки теория и учения — это одно, а реальный бой — совсем другое… Не сплоховать бы, ведь больше двадцати человек считают его командиром. А у командира этого меньше опыта, чем у любого из солдат…
Серёга глянул на командира БТР, сержанта Первушина. Он тоже полгода по этим дорогам ездит. А Серёгин заместитель, старший сержант Панченко, и вовсе второй год тут, с самого начала. Смотрят, наверное, на свежеиспечённого лейтенанта как на птенца желторотого…
Рация затрещала.
— Внимание всем! Впереди узкий участок. Всем приготовиться!
Наводчик Весёлкин завозился на своём месте, устраиваясь поудобнее.
— Кому леденцов? — спросил он, доставая из кармана конфеты. — Барбарисовые!
— Давай! — охотно согласился водитель Синицын.
Первушин хмыкнул.
— Ты их что, килограммами ешь? Не слипнется?
— Сладкое полезно для мозга! — хохотнул Весёлкин. — Если он, конечно, есть!
Первушин покачал головой, но руку протянул, и Весёлкин вложил в неё леденец.
Серёга слушал их привычную пикировку, чувствуя, как внутренняя дрожь усиливается в такт бешеному стуку сердца. Во рту пересохло.
— А вам, товарищ лейтенант? — Весёлкин смотрел на Серёгу спокойно и, как тому показалось, сочувственно.
Серёга молча кивнул и тоже протянул руку. Лишь бы не дрожала слишком сильно…
Кисло-сладкий леденец пощипывал язык, и во рту стало не так сухо. Серёга нервно сглотнул, напряжённо вглядываясь в нависшие над головой скалы. Что-то блеснуло между камней, шевельнулась какая-то тень…
По глазам ударила вспышка, а по ушам — грохот. Резкий треск выстрелов.
Синицын, не дожидаясь команды, развернулся вправо, откуда летел град пуль.
— Не останавливаться! Прорываемся вперёд! — заорал по рации командир колонны…
После этого воспоминания распадались на отдельные стоп-кадры, которые смешались в беспорядочную кучу. Серёга словно смотрел кино — в котором он играл свою роль.
БТР вдруг жёстко тряхнуло, уши заложило от грохота. Заскрежетало железо, натужно заревел двигатель.
— Гусеница слетела! Командуй, лейтенант! — орёт Первушин, открывая люк.
Чумазый Синицын, матерясь, дёргает за рычаги, потом выскакивает наружу, даёт очередь в сторону позиций духов.
— С-с-суки! — бормочет Весёлкин — неожиданно отчётливо на фоне грохота разрывов и непрерывного треска пулемётов.
Их замыкающий БТР развернуло поперёк дороги, и он запирает колонну, не давая ей отойти назад.
В голове колонны тоже бахает, взлетают фонтаны камней и песка. «Как бы и головной БТР не подбили. Тогда дело совсем плохо…» — мелькает в голове почти отстранённо.
— Рассредоточиться! — Серёга вдруг с удивлением слышит собственный голос. Тело словно действует само по себе. — Всем в укрытие! Ответный огонь!
В середине колонны бахает так, что вздрагивает всё ущелье. В небо вздымается факел пламени и клубы чёрного дыма. Свистят осколки, вонзаются в скалы, выбивая град каменной крошки. По земле растекается вязкая жидкость. Удушливая гарь забивает ноздри…
Серёга тряхнул головой, приходя в себя.
Бойцы, короткими перебежками, уже рассредоточились за камнями и в складках местности и вели ответный огонь. Оглядевшись, Серёга бросился к пулемётчику Яшкину.
— Вон тот валун видишь? Там обзор лучше, попробуй их миномётчика достать!
Яшкин кивнул. Попытался высунуться. Тут же по каске чиркнула пуля.
— Похоже, снайпер сидит! — цокнул языком Яшкин.
— Я прикрою! — Серёга выпустил очередь.
Яшкин воспользовался моментом и перекатился за соседний камень. Поднял палец вверх, ткнул в сторону противника. Серёга кивнул. Яшкин плюнул огнём, прикрывая командира. Так, камень за камнем, они добрались до нужной позиции.
Серёга терпеливо вглядывался в бинокль, как кошка в ожидании мышки. Треск выстрелов, грохот разрывов, вспышки — всё это стало лишь фоном, на который нельзя отвлекаться. Судя по траекториям, миномётчик должен быть где-то вон в той расщелине…
Серёга передал бинокль Яшкину.
— Кустик над обрывом видишь? Левее, в расщелине. Давай трассирующими…
— Понял. — Яшкин вернул бинокль и замер в ожидании.
Среди камней мелькнула лёгкая тень. Пулемёт Яшкина разразился длинной очередью. Ответные пули засвистели и над их головами, оставляя выбоины в камне. Снайпер тоже не дремал.
Но было уже поздно. Один из БТРов в середине колонны точно отработал по цели и накрыл миномётчика плотным огнём.
Серёга облегчённо выдохнул — и тут до сознания дошёл новый звук: равномерный рокот в небе. С севера приближались два «Крокодила», хищно нацелившись на противоположный склон. Короткие вспышки. Резкие хлопки и разрывы.
Ну наконец-то! С поддержкой вертушек у колонны куда больше шансов…
Серёга высунулся из-за валуна, оценивая расположение своих бойцов — и тут же грудь разорвало от боли. Он наклонил голову и с удивлением посмотрел на расплывающееся под ключицей пятно. Левая рука как-то странно повисла.
— Товарищ лейтенант! — Яшкин схватил его сзади и оттянул обратно за валун. — Там же снайпер!..
* * *
Петровичу показалось, что старая рана запульсировала. Он прижал к ней ладонь. Ему повезло. Повезло, что пуля не попала в сердце. Повезло, что вместе с «Крокодилами» прилетел и санитарный борт, и раненых очень быстро эвакуировали.
Уже в вертолёте, когда, несмотря на укол промедола, каждый вдох-выдох отзывался острой болью, он смотрел на проплывающие мимо голые склоны чужих гор и корил себя за глупость. Первый небольшой успех уж слишком вскружил голову, а беспечность до добра не доводит: так глупо вляпался в первом же бою!..
В том ущелье Смерть впервые встала у него за плечом. Дохнула холодом — и… прошла мимо.
Забрала вместо него Саньку.
Петрович валялся в госпитале, а Санька писал ему юморные письма и хвастался, что, пока кто-то там на койке прохлаждается, он первым получит ещё одну звёздочку. И ведь получил. Только не звёздочку, а Звезду. Красную. Посмертно…
Эх, Санька…
С чёрно-белой фотографии по-прежнему улыбались взлохмаченные мальчишки, упоённые победой над своей первой вершиной.
