Представьте. 1775 год. Подмосковная дорога. Пыль. И бесконечная, изнурительная радость победы... Князь Григорий Потемкин, всесильный фаворит, задумал неслыханное. Он строит не просто дворец. Он строит камни, которые говорят.
Россия только что раздавила Османскую империю. Подписан Кючук-Кайнарджийский мир. И вот, чтобы поразить воображение послов, чтобы показать: «мы теперь не просто северные варвары», — решено возвести на въезде в Первопрестольную нечто... небывалое. То архитектор? Матвей Казаков. Мужик из крепостных, выкупившийся на волю. Он был гений, но гений служивый. Екатерина говорит: «Хочу, чтоб похоже было на мавританский замок». И Казаков делает. С красным кирпичом, с белыми вставками, с острыми башенками. Это — театр. Театр одного зрителя — самой Императрицы.
Но история, знаете, любит издеваться над замыслами. Этот дворец строили как триумфальные ворота — с парадной стороны. А что на деле? Дворец стоял в семи верстах от тогдашней Москвы. Глушь. Тракт.
И здесь начинается самое страшное, что есть в русской истории, — судьба.
Для кого он? Для отдыха царственных особ после долгой дороги из Петербурга. Представьте холод, грязь, тряску в карете. И вдруг — это сказочное видение. Внутри — роскошь: лепнина, хрусталь, малиновый бархат. Здесь Екатерина переодевалась к торжественному въезду в Москву. Здесь пили шампанское, прежде чем въехать в Кремль.
Но Господь, когда создавал этот дворец, задумал другую роль.
Сентябрь. В Москву входит Наполеон Бонапарт. Кумир Европы. Он смотрит на Кремль... и видит пепелище. Москва горит. Куда бежать? В Кремле пахнет гарью и страхом. И вдруг адъютант говорит: «Ваше Величество, есть Петровский замок. Стоит на Тверской дороге. Как раз туда, где мы должны отступать».
Наполеон въезжает в этот русский «мавританский терем». Зачем? Чтобы ждать. Ждать, когда Александра I раздавят страх и стыд за сожженную столицу, и он приползет просить мира. Наполеон сидит в спальне Екатерины. Он листает книги из библиотеки Потемкина. Ждет день, два, неделю. В Петровском дворце принимается самое страшное решение в жизни Наполеона: «Надо уходить. Назад, по Старой Смоленской дороге... по трупам своих же солдат».
Этот дворец стал ловушкой для гения. Здесь, среди красных стен, впервые до Бонапарта дошло: он проиграл. Отсюда началось его отступление к гибели.
Но и это не всё. Я люблю этот дворец за мистику истории.
После революции, в 20-е годы, что там? Дом крестьянина? Авиационный техникум? Да, да. В комнатах, где пировали Романовы, студенты решали задачи по сопромату. И там, в актовом зале, висел портрет Ленина в том месте, где раньше висел портрет Екатерины. История закрыла круг.
Но духи не ушли. Говорят, в 1941 году, когда немцы стояли под Москвой, в подвалах Петровского дворца работал штаб ПВО. Офицеры слышали шаги. Кто это был? Призрак Наполеона, который снова не взял Москву? Или тень Кутузова, который следил за порядком на дорогах?
Теперь там Дом приемов Правительства Москвы. Пьют шампанское, заключают контракты. Но вы подойдите к ограде ночью. Посмотрите на эти башни. Они помнят три эпохи: маскарад Екатерины, позор Наполеона и торжество советских авиаторов.
Петровский путевой дворец — это не здание. Это памятник русскому терпению. Мы строим красиво, живем страшно, но в итоге наши замки всегда становятся либо тюрьмой для врага, либо гостиницей для призраков.
И если стены умеют говорить, они шепчут нам одну фразу, которую любил повторять тот самый Потемкин:
— «Умри, но сделай вид, что тебе не страшно».
А Петровский дворец — он всегда делал вид. Потому что за ним — Москва. А за Москвой... впрочем, вы знаете.