В ночь на 9 апреля 1944 года штурман 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиаполка гвардии старший лейтенант Евгения Руднева совершила свой 645-й боевой вылет, выполняя боевое задание севернее Керчи. В небе над Крымом ее самолет был сбит зенитным огнем врага. Отважная летчица погибла. 26 октября 1944 года ей было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно.
Евгения Руднева родилась в 1920 году. Жила в городе Бабушкин Мытищинского района.
После окончания школы поступила в МГУ на мехмат. Стала одной из лучших студенток факультета. Увлекалась астрономией. Работала во Всесоюзном астрономо-геодезическом обществе в отделе Солнца, через год стала заведующей этим отделом. Одновременно Евгения работала и в отделе Переменных звёзд, с увлечением, часто ночи напролёт, проводила наблюдения в обсерватории на Пресне.
Когда началась война, Евгения заканчивала 3-ий курс. Она твердо решила, что вернется к учебе только после победы над врагом. В октябре 1941 года Е. Руднева поступила в штурманскую школу.
В мае 1942 года, после окончания подготовки, вместе с женским авиаполком Евгения Руднева вылетела на фронт в район Северного Кавказа. В составе ставшего знаменитым 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиаполка воевала на Закавказском, Северокавказском, 4-м Украинском фронтах. Участвовала в боях на Северном Кавказе, Таманском и Керченском полуостровах.
Об одном из воздушных боев Евгении Рудневой рассказывает гвардии капитан командир эскадрильи М. Чечнева в книге «Повесть о Жене Рудневой».
«Я сказала:
...Тяжко придется морячкам, если мы не найдем танковую колонну.
– Найдем. На брюхе будем ползать над городом, а найдем.
... Вспыхнул зеленый огонек карманного фонарика: команда – взлет, У-2 послушно оторвался от земли и легко стал набирать заданную высоту.
Под крылом едва угадывались очертания лимана, морского берега и узкого языка Пересыпи.... Руднева сообщила курс и мы пошли в сторону Крыма на высоте 800 м.
Мы находились над серединой Керченского пролива, когда впереди, будто безмолвные выстрелы, ударили в днища туч иссиня-белые лучи прожекторов. Пока они стояли, не шелохнувшись, зенитки и пулеметы еще молчали ...
Вдруг... Это всегда бывает «вдруг», потому что сколько не жди мгновения, предугадать его нельзя, – иссиня-белые столбы света лихорадочно заметались. Возможно, и даже наверняка в движении лучей-лезвий существовала какая-то закономерность, но нам было не до неё, нам следовало проскользнуть через частокол света ...
– Теперь вправо. Правее – и на боевой, – послышался чуть напряженный голос Жени.
Подвернув вправо, пройдя немного на север вдоль световой загородки набрав высоты, мы могли, развернувшись круто к югу, спланировать на намеченную цель почти бесшумно и сбросить бомбы раньше, чем гитлеровцы что-то сообразят.
Тут ударили зенитки. Не схватив нас прожекторами, фашисты открыли заградительный огонь, Снаряды рвались звонко, с визгом, совсем не так как на земле. Огненно-рыжие всполохи всплескивались то по курсу, то справа, то слева, то выше, то ниже. Уже не раз мы натыкались на «облачка» величиной с наш самолет, натыкались неожиданно, и лицо обдавало кисло-горьким духом взрывчатки.
Огонь был очень плотным.
Потом фашисты пустили в ход пулеметы. Зеленые, белые, красные шнуры. Они пересекались в разных направлениях, огненной сеткой перекрывая наш путь.
– На боевой!
Я только начала разворот, когда свет прожектора хлыстом ударил по глазам, проскочил, вернулся, ослепил. И тут же еще несколько лучей вцепились в нашу машину.
– Противозенитный, – услышала я Женю.
– Иду! Иду!
Совершая противозенитный маневр – разворот со снижением, я круто положила машину на левое крыло и повела ее вниз, наискось к земле. Разрывы снарядов и скрестившиеся разноцветные пулеметные очереди остались выше и чуть позади. ... фашистские зенитчики и пулеметчики неизменно запаздывали с поправками и упреждениями. Однако в любое мгновение могли и не опоздать.
Я повела машину еще круче к земле. В редкие мгновения, когда около нас не рвались снаряды... в мертвенном свете, запеленавшем нас, я успела разглядеть клочья перкаля на плоскостях, лохматые по краям дыры величиной с кулак.
– Марина, не зарывайся.
– До чего же проворны гады... Имитирую падение. Авось отпустят.
– Выйти из пике сможем?
– Если отпустят метрах в трехстах от земли...
– Возьми чуть положе. Я сброшу САБы.
Машина еще слушается... не знаю, на чем мы летим
С земли, очевидно, наш маневр совсем не казался маневром. Встречный поток воздуха начал раскручивать машину, и все это походило на беспорядочное падение. Враг, отчетливо видевший наше беспомощное положение, возможно, уже подсчитывал, через сколько секунд мы врежемся в землю. ...
Нас отпустили в тот момент, когда я начала выводить машину на более пологое пикирование. Еще какие-то доли секунды машина ... не слушалась.. До предела выжала сектор газа и с помощью взревевшего на полных оборотах мотора, словно утопающего за волосы, вытащила самолет из пике. Убрала крен. Как ни странно, мы все-таки летели...
Под нами вспыхнули сброшенные Женей САБы. Я глянула через борт. В желтоватом свете осветительных бомб ползла танковая колонна, окутанная пылью. Танки двигались на Эльтиген.
– Держи боевой! – строго звонко крикнула Женя.
– Держу.
Я повела машину «по ниточке». Ни на метр в сторону, иначе бомбы не лягут. Все теперь зависело от мастерства штурмана. Легкий подскок – и мы освободились от сотни килограммов взрывчатки.
И – точно в середину танковой колонны.
– Молодец, Женя!
Машину крепко тряхнуло на взрывной волне.
Прожектора опять впились в самолет Я развернулась, уходя все левее и левее, выровняла крен, легла на обратный курс.
– Куда? – хрипло крикнула Женя. Я с трудом услышала ее голос сквозь грохот шквального огня. – У меня остались бомбы.
– Ничего не выйдет. Нас отпустят только у Чушки.
– Попробуй вырваться.
– Стрелка альтиметра подползла к отметке «200». О пикировании нечего было и думать. От слепящего света слезились глаза.
– Потяну в море...
По нашей машине били теперь и зенитки, и пулеметы, и пехота из автоматов и карабинов. Но летим, держимся.
Справа и выше вспыхнули САБы... Кто их сбросил? ... экипаж Тани Макаровой и Веры Белик... Нас выручали! Точно! Милые, добрые девочки!
Мы снова в темноте.
– Возвращаемся, – сказала Женя. – Добьем колонну.
– Надо уйти подальше. Набрать высоту.
– В колонне сейчас паника, самое время ударить. Промедлим – уползут.
– Ладно. Была не была. Попробую набрать высоту при полете.
Мы снова развернулись в сторону Керчи. По трезвому тактическому рассуждению, нам следовало возвращаться на аэродром. Я чувствовала, что машина начинает капризничать. Еще десяток пробоин в плоскостях или хвостовом оперении – и самолет откажется служить. Ему не объяснишь, что каждый подбитый нами танк – это, может быть, спасение для десятка наших парней на Эльтигене...
После разворота мы увидели берег. В темноте вспыхивали огненные сполохи, там, где мы сбросили бомбы на танковую колонну, пылал большой пожар. Машина с трудом карабкалась вверх, скорость упала.
– Мариночка, еще, ну еще немного!
– Выжимаю последнее.
Переговариваясь, я не сводила взгляда с высотомера. Стрелка, подрагивая, перевалила за «500». Уже кое-что.
Враг, наверняка, не ожидал от нас ничего подобного и , может быть, поэтому не кинулся на охоту за нами. К тому же прожектора в тот момент схватили кого-то из наших и держали очень крепко. Очевидно, гитлеровцы поняли, что погоня за всеми нашими самолетами сразу успеха не принесет.
Каким-то чудом протащились в ночном грохоте незамеченными к хвосту танковой колонны. На земле, среди горящих танков, рвущихся боекомплектов ошалело метались гитлеровцы.
– На боевой!
– Есть!
И опять нас тряхнуло волной. На этот раз так сильно, что мне показалось, будто я слышу, как хрустят сочленения нашей машины.
– Вот теперь, товарищ комэск, тяните на аэродром.
С земли били по всплескам из патрубков автоматы и пулеметы, а мы черной тенью проносились над вражескими позициями.
Ушли в море и взяли курс на Пересыпь. Машина с трудом держалась на высоте 150м. Я потянула на себя ручку управления, пытаясь забраться повыше, но стрелка альтиметра показала, что У-2 не послушался меня.
Азарт боя прошел. Мы летели молча, руки от усталости ныли.
– Давай, Мариночка, поведу, – предложила Женя.
Я передала ей управление и закрыла глаза – в голове по-прежнему метались лучи, бесшумно рвались снаряды.
Зарулив на стоянку, мы остались сидеть в кабинах. Катя Титова, мой техник, сказала, осматривая самолет:
– Дыра на дыре. Отделали технику.
– Все претензии направляй Гитлеру, – ответила я.
Тогда мне было не до разбора полета, но потом и уже после войны я должна была признать, что этот полет с Женей Рудневой – один из сложнейших, какие довелось мне выполнять за всю войну. Полети я с малоопытным штурманом, все наверняка сложилось бы иначе....
В этом полете я еще раз убедилась, что не напрасно назначили Женю штурманом полка. Она была находчивым и расчетливым бомбардиром. А о ее всеми признанном мастерстве навигатора и говорить не приходилось».