Когда в 2011 году уважаемый Journal of Personality and Social Psychology опубликовал работу Дэрила Бема, утверждавшую, что будущие события могут влиять на настоящее, моя первая реакция была не скептической, а почти веселой. Я спросил сам себя: «Они правда это напечатали? Значит, завтрашний утренний кофе уже сейчас меня бодрит?».
Шутки шутками, но «то самое исследование» запустило цепную реакцию, последствия которой мы, нейробиологи (и психологи в том числе), расхлебываем до сих пор. И, как ни парадоксально, именно этот скандал, возможно, спас психологическую науку от самой себя.
Суть бури: что такого сделал профессор Бем?
Дэрил Бем — не маргинал от науки. Это заслуженный профессор Корнелла, соавтор классического учебника по психологии. Он взял проверенные, надежные психологические парадигмы и просто… перевернул их во времени.
В классическом эксперименте вам показывают слова для запоминания, а потом тестируют вашу память. Ожидаемо, что практика улучшает результат. Бем сделал ровно наоборот: он сначала проводил тест на запоминание, и только потом давал студентам учить эти слова. И, по его данным, те студенты, кому предстояло учить слова, каким-то образом уже показывали лучшие результаты в прошлом.
С точки зрения нейробиологии это утверждение равносильно заявлению, что потенциал действия в моем нейроне возникает до того, как на мембрану подействовал медиатор. Это прямое нарушение принципа причинности — краеугольного камня не только физики (спасибо второму закону термодинамики), но и всей нейронауки. Если это правда, мы должны выбросить в мусор фМРТ и ЭЭГ, потому что анализ этих данных построен на жесткой временной последовательности: стимул → гемодинамический ответ.
Статистика против здравого смысла
Когда мне показали распечатку статьи Бема, я первым делом посмотрел на p-значения. Бем утверждал, что его результаты статистически значимы: общая вероятность случайного получения таких данных — p = 6.66 × 10⁻¹¹. Астрономическая цифра. В обычной научной практике такой показатель — мечта любого исследователя.
Однако вскоре ученые мужи указали на критическую проблему: Бем использовал односторонний p-тест, который по определению вдвое завышает шансы найти эффект там, где его нет. Когда те же данные пересчитали с помощью байесовской статистики (более консервативного подхода к анализу вероятностей), все «следы будущего» бесследно растворились. Слабые корреляции оказались шумом.
И тут возникает этический и методологический вопрос: как такое вообще попало в печать? Ответ, который я вынужден дать как представитель научного сообщества, неутешителен: потому что ровно так же считали и обрабатывали данные мы все. Психология долгие годы жила в парадигме, где «подогнать данные под гипотезу» было не преступлением, а дурной привычкой.
Воспроизводимость: великая проверка на прочность
В естественных науках есть золотое правило: эффект существует только тогда, когда его могут воспроизвести другие лаборатории. И вот тут история Бема становится по-настоящему драматичной — и поучительной.
Наступил момент истины: были организованы масштабные, предварительно зарегистрированные исследования с участием множества лабораторий. Условия были жесткими: протоколы фиксируются заранее, никакой «подгонки», участвуют и верящие в psi исследователи, и скептики.
Результат? Полный ноль. Эффект Бема не воспроизвелся ни у кого. Многоцентровое исследование с участием самого Бема и его коллег не показало ровным счетом ничего, что выходило бы за рамки статистической погрешности.
Однако реакция Бема на эти данные стала для меня как ученого отдельным феноменом для изучения. Вместо признания отрицательного результата он применил дополнительные тесты post hoc (уже после сбора данных), чтобы выудить «значимость» из шума. Это все равно что стрелять по мишени, а потом рисовать яблочко вокруг того места, куда попала пуля.
Еще более откровенно прозвучало признание самого Бема: «Я всегда использовал данные как риторический прием, чтобы убедить в своей точке зрения. Я никогда не беспокоился о том, воспроизведется это или нет» . Для нейробиолога, привыкшего к жесткой воспроизводимости результатов (если стимуляция зоны Брока не вызывает афазию у следующего пациента — мы ищем ошибку, а не пересчитываем статистику), это признание звучит как приговор.
Неожиданное благо: как psi спасло психологию
Парадокс этой истории в том, что именно работа Бема стала катализатором оздоровления науки. Когда выяснилось, что с помощью общепринятых в психологии статистических трюков можно «доказать» существование телепатии или прекогниции, научное сообщество наконец осознало масштаб проблемы.
Нобелевский лауреат Дэниел Канеман написал открытое письмо, призывая к тотальной проверке воспроизводимости. За этим последовала волна реформ: предрегистрация исследований, открытый доступ к данным, обязательные репликации. Журналы, которые раньше отказывались публиковать «скучные» повторения чужих опытов, теперь приветствуют их. То, что мы сегодня называем «движением за открытую науку», во многом родилось из желания защититься от следующего «Феномена Бема».
На своих лекциях я часто выделяю десять минут на историю Дэрила Бема. Не для того, чтобы посмеяться над парапсихологией — высмеивать легко, понимать сложнее. Я рассказываю это как притчу о скромности перед данными.
Как нейробиолог, я прекрасно знаю, что наш мозг — это машина предсказаний. Префронтальная кора постоянно строит модели вероятного будущего, дофаминовые нейроны кодируют ошибку предсказания. Но предсказывать — не значит влиять на прошлое. Мозг может предвидеть, куда упадет мяч, но он не может заставить мяч упасть в то место, где рука уже была секунду назад.
Скандал с «Ощущением будущего» напомнил нам простую истину: наука — это не поиск подтверждений своей правоты. Это систематическое выяснение того, где мы ошибаемся. И если ради этого урока пришлось пожертвовать репутацией одного журнала и одного профессора — возможно, это не такая уж высокая цена за выздоровление целой дисциплины.
Вопрос для обсуждения в комментариях:
Как вы считаете, что опаснее для научного познания: смелые, но методологически сомнительные гипотезы, бросающие вызов устоям (как у Бема), или чрезмерный консерватизм рецензентов, отбраковывающих всё, что выходит за рамки текущей парадигмы? Где та самая граница между открытостью новому и научной строгостью?