Две недели. Ровно столько прошло с того дня, как Михалыч нашёл старого Верного под пихтой. Я не мог приехать раньше — нужно было найти того, кто заполнит пустоту. И я нашёл. В питомнике, среди вороха пушистых комков, в меня ткнулся мокрый нос и уставились чёрные глаза. «Этого», — сказал заводчику. Я взял переноску и поехал в тайгу. Михалыч даже не вышел встречать.
Дорога с живым грузом
Патриот привычно тянул прицеп, но в салоне вместо коробок с тушёнкой стояла пластиковая переноска. Оттуда не доносилось ни звука — только иногда лёгкий вздох, шорох лап по поддону. Я покосился на решётчатую дверцу. Внутри сидел чёрно-белый комок и смотрел на меня круглыми глазами без всякого страха.
За окном зеленела тайга. Май в этом году выдался дружным: за две недели, что я не был на кардоне, берёзы распустили клейкие листочки, а на склонах зажглись оранжевые огоньки жарков — купальницы. Медуница уже отцвела, зато кандыки ещё держались в тенистых распадках. В воздухе пахло молодой хвоей и сырой землёй.
Я думал о Михалыче. О том, как он там один. И, как примет подарок. Может, прогонит? Скажет: «Не надо, Андрей, не трать деньги»? А может, обрадуется? Но лесник — человек суровый, радость показывать не привык.
Щенок вздохнул и положил морду на лапы. Ему было шесть месяцев, все прививки по возрасту, родословная от чемпионов. Заводчик сказал: «Кабарожья масть. Чёрно-белый. Умный, спокойный. Но в лесу — зверь». Я поверил на слово.
До кардона оставалось полчаса. Я прибавил газу.
Встреча на крыльце
Сторожка показалась из-за кедров неожиданно. Михалыч сидел на крыльце, курил, смотрел в одну точку. Он не встал, не махнул рукой — только повернул голову, когда Патриот зашуршал колёсами по сухой земле.
Я заглушил двигатель, вышел. Лесник молчал. Я молчал тоже. Потом открыл заднюю дверцу, достал переноску, поставил на ступеньки. Откинул защёлку.
Из переноски вывалился чёрно-белый комок. Он споткнулся о порожек, кубарем скатился на землю, но тут же вскочил, отряхнулся, поднял голову и уставился на Михалыча.
Лесник долго смотрел на щенка. Потом перевёл взгляд на меня.
— Зачем? — спросил он тихо.
— Чтобы было кому тайгу сторожить, — ответил я.
Михалыч докурил, раздавил окурок. Щенок тем временем осмелел, подбежал к нему, сунул мокрый нос в ладонь. Лесник отдёрнул руку, но пёс не отставал — прыгнул, лизнул пальцы.
— Глупый ещё, — буркнул Михалыч. — Не обученный. Рано ему в тайгу.
Но я заметил, как дрогнули уголки его губ. Он всё-таки погладил щенка по голове — коротко, будто нехотя.
— Как звать? — спросил.
— Я думал, ты сам назовёшь, — сказал я.
Михалыч промолчал. Встал, взял переноску, пошёл в сторожку. Щенок — за ним, путаясь в длинных лапах.
Скептицизм Михалыча
Первые часы щенок осваивался. Он обнюхал каждый угол сторожки, чихнул от печной пыли, забился под лавку, когда загудел самовар. Но быстро привык. К вечеру он уже бегал за Михалычем хвостом, пытался ухватить его за валенки, а когда лесник садился за стол — клал голову ему на колени.
Михалыч ворчал:
— Шесть месяцев. А ума — как у тетерева. Что он умеет? Ничего. Лаять на ветер. В тайге с ним — только мучиться.
Но кормил щенка с руки. Наливал молоко в миску, которую сам выстругал из кедровой чурки. И каждый раз, когда пёс засыпал у печи, лесник подкладывал под него старый ватник — тот самый, на котором лежал старый Верный.
Я молчал. Я знал: Михалыч просто боится привязаться. Боится, что снова будет больно. Но сердце — не камень. Оно тает.
— Порода, — сказал он однажды, разглядывая щенка. Редкая. Такую нечасто встретишь. Ты, Андрей, не продешевил?
— Неважно, — ответил я. — Важно, чтобы твой был.
Лесник хмыкнул, но ничего не сказал.
Освоение на новом месте
Щенок привык быстро. Уже на второй день он перестал бояться треска печи и сам лазил под лавку только когда хотел спрятать кость. Он вырос из «комочка» — длинные лапы, широкая грудь, уши торчком. Чёрная спина, белая грудь и лапы, над глазами — рыжие подпалины, как у старого Верного.
По ночам он спал у печи — там, где лежал его предшественник. Михалыч поначалу ворчал: «Место занял, понимаешь». Но сам же придвигал миску ближе, чтобы щенку не пришлось далеко ходить.
Я видел, как лесник меняется. Он стал чаще разговаривать — не со мной, с псом. Коротко, по-своему: «Сидеть», «Не балуй», «Иди сюда». Щенок слушался не сразу, но старался.
На третий день Михалыч сказал:
— Завтра в лес пойдём. Пусть привыкает.
Я удивился:
— Ты же говорил, рано.
— Рано, — согласился лесник. — Но если не начать — никогда не поздно.
Он усмехнулся своей шутке. Я не слышал от него усмешки уже давно.
Первая прогулка
Утро выдалось ясным. Солнце быстро съело росу, и мы вышли втроём — я, Михалыч и чёрно-белый щенок. Лесник взял рюкзак, я — ничего, пёс — просто носился вокруг, обнюхивая каждый куст.
Тайга встретила нас птичьим гомоном. Зяблики заливались на все лады, где-то в глубине стучал дятел, над кедрами кружили сойки. На проталинах желтели запоздалые мать-и-мачехи, а под ногами хрустели прошлогодние шишки.
Михалыч шёл молча, поглядывал по сторонам. Щенок сначала путался в ногах, потом осмелел и начал отбегать вперёд. Вдруг он замер. Поднял голову, припал к земле. Уши встали торчком, хвост замер.
— Смотри, — тихо сказал лесник.
Я посмотрел вверх. На кедре, на высоте пяти метров, возилась белка. Она перебирала шишки, цокала, иногда чихала. Щенок начал повизгивать. Потом — лаять. Первый раз в жизни по-настоящему: звонко, зло, с надрывом.
— Голос взял, — Михалыч усмехнулся. — В крови у него. Никто не учил — а знает.
Белка фыркнула, перепрыгнула на соседнее дерево, замерла. Щенок не унимался. Он бегал вокруг ствола, задирал голову, лаял и лаял. Потом вдруг замолчал, сел и посмотрел на Михалыча — как будто спрашивал: «Ну как?»
— Порода есть порода, — сказал лесник.
Он подошёл к щенку, погладил по голове. Пёс лизнул его руку.
Порода есть порода
Мы пошли дальше. Щенок теперь не просто бежал за нами — он нюхал землю, заглядывал под валежины, прислушивался к каждому шороху. Михалыч шёл и одобрительно кивал.
— Из него толк будет, — сказал он. — Главное — не испортить. Не приучать к безделью.
Я спросил:
— А как назовём?
Лесник помолчал, глядя на щенка. Тот в этот момент учуял что-то в траве, замер, потом рванул вперёд, обнюхал кочку и чихнул.
— Верный, — сказал Михалыч негромко. — Как его. Не переименовывать же.
— Я думал, ты захочешь другое имя.
— Нет. Верный — оно правильное. Пусть будет Верный.
Он окликнул пса:
— Верный! Ко мне!
Щенок поднял голову, на секунду задумался, потом радостно понёсся к леснику. Михалыч достал из кармана кусочек сухаря, дал ему. Пёс проглотил, не жуя, и снова посмотрел на хозяина — уже другими глазами. Понимающими.
— Принял имя, — констатировал Михалыч. — Значит, принял и хозяина.
Мы пошли дальше. Впереди бежал Верный — чёрно-белый комок на длинных лапах. Он уже не путался, не боялся. Он осваивал тайгу.
Принятие
Вечером мы сидели у печи. Михалыч пил чай, Верный спал у его ног, положив голову на валенок. Лесник долго смотрел на огонь, потом сказал:
— Ты знаешь, Андрей. Я думал, не приму. Сердцем думал — не надо мне никого. А он — как тот. Тот же взгляд. Та же повадка. И умный. Ох, умный.
— Он только начал, — сказал я.
— Начал — и уже видно. Верный он. Настоящий.
Михалыч погладил щенка по спине. Тот даже не проснулся — только вздохнул глубоко и перевернулся на другой бок.
— Спасибо тебе, Андрей, — сказал лесник. — Я не просил. Но спасибо.
Я кивнул. Не надо было слов. Я видел, как в сторожку вернулось тепло. Не то, что от печи — другое. Живое.
Имя навсегда
Ночью я проснулся от тихого звука. Сначала не понял — что это? Потом услышал: Михалыч разговаривал со щенком. Не слышно было слов — только интонация. Тёплая, спокойная, как у отца с сыном.
Верный поскуливал во сне. Лапы дёргались — бежал за кем-то. Михалыч гладил его, шептал:
— Беги, Верный. Беги. Тайга большая. Успеешь.
Я лежал на полатях и слушал. Старый лесник и маленький щенок. Один потерял друга, другой только начинал жить. И они нашли друг друга.
Я понял: тайга не терпит пустоты. Кто-то уходит — кто-то приходит. Не взамен. А рядом.
Верный бежал во сне. И я знал — он побежит и наяву. По тайге, по следам, по жизни. Вместе с Михалычем.
Завершение. Размышление героя
Утром я уезжал. Верный сидел на крыльце, положив голову на лапы, и смотрел на Патриот. Михалыч стоял рядом, курил.
— Приезжай, — сказал лесник. — Он тебя запомнил. И мы с ним будем ждать.
Я кивнул. Завёл мотор.
В зеркале заднего вида я видел, как Верный вскочил, подбежал к краю дороги, посмотрел вслед. Михалыч не звал его обратно. Пёс сам вернулся — через минуту, сел у ног хозяина и снова уставился на уходящую машину.
Я ехал и думал: мы не можем вернуть тех, кого потеряли. Но можем подарить новую надежду. И иногда она приходит в виде чёрно-белого комочка с мокрым носом и умными глазами.
Верный. Имя, которое обязывает.