Говорят, перо острее шпаги. Великие писатели демонстрировали это не только в своем творчестве, но и в повседневной жизни. Приведу три истории, повествующие о том, как известные литераторы остроумно и ловко выходили из затруднительных ситуаций.
Яд, сахар и король Франциск
Представьте: вы застряли в Лионе без гроша в кармане, а вам позарез нужно добраться до Парижа. Для большинства людей — катастрофа. Для автора "Гаргантюа и Пантагрюэля" — повод проявить творческое мышление. Франсуа Рабле, не долго думая, приготовил три аккуратных пакетика. На каждом — чёткая надпись: "Яд для короля", "Яд для королевы", "Яд для дофина".
Пакетики были демонстративно оставлены в гостиничном номере на самом видном месте. Расчёт был безупречен. Хозяин гостиницы, разумеется, тут же побежал к властям. Власти немедленно схватили опасного злоумышленника и с полноценным вооружённым конвоем доставили его прямо в Париж — к самому королю Франциску I.
На аудиенции у монарха Рабле спокойно вскрыл пакетики, высыпал содержимое в стакан воды и выпил залпом. В пакетиках был самый обычный сахар. Король — а они с Рабле были добрыми знакомыми — не мог не оценить изобретательность. Писатель попал туда, куда и хотел, причём совершенно бесплатно, с эскортом и, по всей видимости, в превосходном расположении духа.
Подпись без письма
Слава имеет оборотную сторону: вместе с поклонниками появляются и те, кто пишет гадости. Марк Твен получал и то и другое в изобилии. Как-то раз среди корреспонденции оказалось письмо, в котором было ровно одно слово.
"Свинья"
Большинство людей либо проигнорировали бы это, либо обиделись. Твен сделал из этого материал. В своей газете он опубликовал ответ, ставший классикой эпистолярного остроумия:
"Письма без подписи мне приходится получать довольно часто. Но вчера мне первый раз прислали подпись без письма".
Одна фраза — и анонимный оскорбитель превращается в посмешище для читателей. Никакого гнева, никаких оправданий. Только точный укол, после которого защищаться уже некому и незачем.
А среди дураков — впервые
Владимир Маяковский обожал диспуты. Большой зал Политехнического музея в Москве был для него родной сценой — здесь кипели споры, звучали стихи, гремели овации. Поэт чувствовал себя здесь как рыба в воде.
Однажды, выступая на диспуте о пролетарском интернационализме, он произнёс:
- Среди русских я чувствую себя русским, среди грузин — грузином...
- (некто из зала) А среди дураков?
- А среди дураков я впервые, — не растерялся поэт.
Реплика из зала была рассчитана на то, чтобы поставить поэта в тупик. Маяковский ответил мгновенно — и с той же секунды роли поменялись: теперь уже анонимный крикун оказался в нелепом положении.
Что объединяет Рабле с его сахарными "ядами", Твена с его газетным ответом и Маяковского с мгновенной репликой? Все трое превратили неловкую ситуацию в демонстрацию силы. Остроумие здесь работает не как украшение, а как оружие, которое бьет точно в цель.
Недаром все-таки говорят, что перо острее шпаги.