Операция «Триангуляция», в рамках которой в 2023 году были скомпрометированы iPhone высокопоставленных российских чиновников, вновь показала ключевую особенность современного киберконфликта. Даже наиболее сложные и дорогостоящие инструменты после утечки быстро выходят за пределы государства-разработчика и начинают циркулировать через подрядчиков, посредников, брокеров вредоносного ПО и преступные сети. Последующее уголовное дело в США, связанное с передачей российскому посреднику вредоносного программного обеспечения, использовавшегося в смежной инфраструктуре, лишь подтвердило, что граница между государственными кибероперациями, частным подрядом и теневым рынком в этой сфере остается размытой.
Именно в таком контексте следует рассматривать новую национальную киберстратегию администрации Дональда Трампа, обнародованную 6 марта. Ее базовая логика сводится к усилению наступательной составляющей американской политики в киберпространстве и одновременному смягчению регуляторной нагрузки на бизнес. В совокупности такой подход не укрепляет устойчивость системы, а повышает вероятность дальнейшего распространения опасных инструментов, расширяет пространство для просчетов и ускоряет общую дестабилизацию киберсреды. Для Китая, который уже давно рассматривает киберпространство как одну из основных сфер стратегического соперничества, этот курс создает дополнительные возможности.
Китайская линия в киберпространстве в последние годы последовательно смещалась от классического промышленного и технологического шпионажа к операциям упреждающего характера, связанным с военным сигналом, политическим воздействием и подготовкой условий для возможного конфликта. Пекин не ограничивается сбором данных. Он стремится заранее занимать позиции в критической инфраструктуре, логистических системах, сетях связи и технологических цепочках поставок США, чтобы в случае кризиса использовать уже созданный доступ в качестве инструмента давления.
Наиболее наглядно этот сдвиг проявился в деятельности групп, известных как «Тайфуны». Так, связанная с НОАК группировка Volt Typhoon в период с 2021 по 2023 год получила доступ к объектам, связанным с военной инфраструктурой США в Тихоокеанском регионе. Значение этих действий заключалось не только в извлечении разведывательной информации, но и в демонстрации способности Китая вмешиваться в американскую логистику и процессы управления в условиях потенциальной эскалации вокруг Тайваня. Реакция Пекина на подобные обвинения была сдержанной и формальной, что указывает на рост уверенности китайской стороны в допустимости такого поведения.
Схожую логику использовало и Министерство государственной безопасности Китая через структуры, условно объединяемые под названием Salt Typhoon. Их деятельность была сосредоточена на проникновении в американские телекоммуникационные сети и получении доступа к пользовательским данным, каналам связи и политически чувствительной информации. Отдельное значение имели компрометация аккаунтов, связанных с Конгрессом США, и использование этих данных в интересах контрразведки. В результате китайские операции все в большей степени приобретают характер не эпизодического шпионажа, а системного инструмента воздействия на политические и военные процессы противника.
На этом фоне первый пункт стратегии Трампа, предусматривающий «формирование поведения противника» посредством наступательных киберопераций, вряд ли способен изменить поведение Китая в желаемом для Вашингтона направлении. Проблема заключается в том, что классическая модель сдерживания, сформированная в ядерную эпоху, плохо переносится в киберсферу. Она предполагает ясность в вопросах источника угрозы, порога эскалации и масштаба возмездия. В киберпространстве эти условия, как правило, отсутствуют. Атаки разворачиваются через разветвленные цепочки посредников, техническая атрибуция занимает длительное время, а последствия могут выходить далеко за пределы первоначального замысла. В такой среде демонстрация готовности к ответному удару не создает устойчивого сдерживающего эффекта, а, напротив, стимулирует дальнейшее наращивание наступательных возможностей всеми участниками.
Не менее проблемным выглядит и второй столп стратегии, связанный с «разумным регулированием». Формально речь идет об упрощении требований, снижении административной нагрузки и устранении дублирующих норм. Однако на практике подобный курс может быть воспринят частным сектором как сигнал к смягчению обязательств в сфере киберзащиты. Для крупного бизнеса и особенно для малого и среднего сектора это создает стимул перераспределять ресурсы не в пользу безопасности, а в пользу краткосрочной экономии. При отсутствии жестких минимальных стандартов такая экономия не повышает устойчивость системы, а расширяет количество слабых звеньев в технологических цепочках.
Опыт последних лет показывает, что именно цепочки поставок являются одним из наиболее уязвимых элементов американской цифровой инфраструктуры. Атака на SolarWinds в 2020 году продемонстрировала, как компрометация одного поставщика способна открыть доступ к тысячам организаций, включая крупнейшие корпорации и государственные структуры. При этом сама логика подобных операций для Китая не является новой. Китайские структуры уже давно рассматривают поставщиков, интеграторов и сервисные компании как наиболее удобный канал для масштабируемого и скрытого проникновения в широкий круг целей. Следовательно, смягчение регулирования в сочетании с высокой взаимозависимостью отраслей объективно снижает внутреннюю устойчивость США именно в том сегменте, который Пекин системно эксплуатирует.
Остальные пункты стратегии лишь частично компенсируют эти риски. Признание необходимости модернизации государственных систем и защиты критической инфраструктуры само по себе не решает проблему, если общий курс одновременно допускает ослабление обязательных требований. Пятый и шестой элементы, связанные с защитой американского технологического преимущества, развитием искусственного интеллекта, криптовалютных направлений и кадровой базы, также будут внимательно изучаться Китаем. За последние годы Пекин выстроил масштабную национальную киберэкосистему, сочетающую государственные структуры, академическую среду, технологические компании и кадровые программы. Поэтому любые сигналы о приоритетах США в данной сфере автоматически становятся для Китая ориентиром для ускоренного адаптационного ответа.
Последствия новой стратегии выходят за рамки американо-китайского соперничества. Если Вашингтон фактически делает ставку на наступательную активность и одновременно ослабляет акцент на жестком регулировании, это подает сигнал не только крупным государствам, но и странам, находящимся на этапе формирования собственных кибервозможностей, а также транснациональной киберпреступной среде. Чем выше роль наступательных инструментов в государственной практике, тем быстрее они выходят за пределы закрытых контуров и начинают тиражироваться в криминальной среде. В итоге возрастает вероятность того, что дорогостоящие решения, ранее доступные лишь государствам, будут постепенно адаптированы вымогательскими группировками, брокерами доступа и нелегальными разведывательными сетями.
Дополнительным ограничителем эффективности стратегии является кадрово-институциональное состояние самой американской системы киберуправления. Сокращение профильных структур, ослабление Агентства по кибербезопасности и защите инфраструктуры, уход опытных специалистов и затягивание с кадровыми назначениями создают разрыв между декларируемой наступательной линией и реальными возможностями по обеспечению устойчивой обороны. Это особенно критично в условиях, когда наступательная активность без надежной внутренней защиты не усиливает, а подрывает стратегические позиции государства.
Таким образом, новая киберстратегия Трампа создает для Китая благоприятную среду сразу по нескольким направлениям. Во-первых, она подтверждает переход США к более открытому использованию наступательных инструментов, что облегчает Пекину обоснование собственной жесткой линии. Во-вторых, она снижает внимание к структурной устойчивости внутреннего контура через курс на дерегулирование. В-третьих, она повышает риск дальнейшего распространения сложных кибервозможностей за пределы государственного контроля. В результате Вашингтон рассчитывает восстановить сдерживание, однако фактически может ускорить именно те процессы — размывание границ ответственности, рост числа участников, усиление цепочечных уязвимостей и стратегическую нестабильность, — которыми Китай уже научился эффективно пользоваться.