Утром Амалия проснулась и хотела пойти в лабораторию. Она позавтракала и стала собираться. Амалия уже хотела открыть дверь, но ключи исчезли. Девушка всегда клала их на тумбочку в прихожей, но сейчас ключей там не было. Спустя время она нашла ключи на подоконнике.
— Как они там вообще оказались? — с недоумением сказала она.
Амалия вышла на улицу, и через минуту пошёл ливень, хотя до этого было солнце, и ни одного признака дождя не было. Девушка в миг промокла до нитки.
— Да что же за день сегодня такой? — проворчала она.
Девушка вернулась домой, переоделась, снова вышла уже с зонтом. Она подошла к остановке, но автобус уехал прямо перед носом. Следующий по расписанию должен был подойти через час.
— Тьфу, пойду пешком! — подумала она.
Тем временем дождь почти закончился, но на светофоре Амалию ждало новое препятствие. Машина проехала на скорости по луже, окатив девушку с ног до головы.
— Не пойду домой переодеваться, нет времени!
Через 20 минут она была в лаборатории. Взяла талончик, в очереди не было никого. Её вызвали.
— Здравствуйте, чем могу помочь? — спросил врач.
— Отключите мне, пожалуйста, чувства и эмоции. — ответила Амалия.
— Знаете, у нас ни разу не было человека с такой просьбой. Что сподвигло вас на это, позвольте узнать.
— Я устала. Я больше не хочу злиться, бояться, плакать, переживать, чувствовать боль, гнев.
— Может быть, пройдёте в кабинет Излечивания душ? Поговорите, успокоитесь. — предложил врач.
— Я хочу отключить. Навсегда.
Бровь врача поднялась от удивления.
— У всех бывают неудачи, падения. Такова жизнь. Время лечит, подумайте. К тому же, положительных чувств и эмоций тоже не будет.
— Я уже всё решила. Хочу отключить. Да, кстати, время не лечит, просто со временем боль притупляется, но она остаётся.
— Спорить с вами бесполезно. Только могу отключить вам чувства и эмоции на 3 дня.
— Хорошо, я согласна.
— Держите договор о неразглашении, поставьте подпись здесь.
Вещество будет готово через 10 минут, проходите в эту комнату, ложитесь в капсулу, лекарство подействует через 15 минут.
Врач дал ей вещество и включил капсулу. Для Амалии началась другая жизнь.
*День первый*
Амалия проснулась дождливым утром, потянулась, посмотрела в окно. Раньше такая погода её раздражала, а сейчас было всё равно. Она сварила кофе, приготовила завтрак. Теперь это всё не дарило ей удовольствия.
Как обычно, собралась на работу, вышла, выбросила мусор по дороге. Рядом с одним из контейнеров жалобно мяукал бездомный котёнок. Днём раньше она обязательно бы остановилась, купила ему корм, даже если бы опоздала из-за этого на работу, а сейчас просто прошла мимо.
Вошла в здание, взяла ключ от зала репетиций, разложила ноты, начала играть. Текст. Ритм. А души не было. Вместе с ней исчезла и вся музыка. Обычно она всегда выкладывалась на 100%, а теперь как будто на половину. Амалия не чувствовала усталости. Когда музыканты оркестра выдохлись и ушли, она продолжала работать и даже не заметила, что наступил вечер.
Сдала ключ, вышла на улицу. Дождь продолжал лить как из ведра. Недалеко от филармонии сидела бабушка и торговала. У неё остался букет цветов, килограмм яблок и огурцов. Раньше Амалия бы купила всё, что осталось, лишь бы бабушка поскорее ушла домой в такую погоду. А сейчас просто поспешила домой.
Дома она поужинала, подготовила одежду на завтра. Движения были ровными, чёткими, лишёнными какой‑либо спешки или лени. Девушка посмотрела в окно: небо окрасилось в розовые и фиолетовые тона. Раньше такой закат заставил бы её остановиться, замереть на мгновение, восхищаясь красотой. Сейчас она лишь отметила про себя: «Красиво», — и отвернулась.
Перед сном Амалия подумала про концерт. Она знала, что выйдет на сцену, сыграет всё правильно, не ошибётся ни в одной ноте.
Амалия легла в постель, закрыла глаза. Сон пришёл быстро — лёгкий, без сновидений.
*День 2*
Утро было солнечным, но радости у Амалии не было. День начался обычно: душ, завтрак. Амалия решила прогуляться. Она любила один парк с прудом, где часто кормила уток, лебедей и других птиц. В этот раз девушка тоже взяла немного хлеба с собой, но птицы отказывались от угощения.
— Проголодаетесь, съедите. — сказала Амалия.
Она пошла дальше, зашла в магазин. Выбрала продукты по списку — без раздумий, без желания побаловать себя чем‑то вкусным. Раньше Амалия обращала внимание на новинки на полках, а теперь движения были чёткими и механическими: взять, положить в корзину, проверить список, перейти к следующему пункту.
Кассир улыбнулась ей и сказала: «Хорошего дня!» Амалия кивнула в ответ, не улыбнувшись. Раньше она обязательно ответила бы что‑то вежливое, обменялась парой фраз — но сейчас слова просто не имели веса.
Дома Амалия приготовила обед — всё то же, что и обычно, но без малейшего предвкушения. Ела медленно, не замечая вкуса.
После обеда пошла в филармонию, чтобы ещё раз повторить партию. Пальцы привычно бегали по клавишам, воспроизводя сложные пассажи, но звук казался плоским, лишённым глубины. Она сыграла несколько произведений подряд — безупречно технически, но без искренности.
Наступил вечер. Девушка надела длинное чёрное платье в пол с блёстками, чёрные туфли на среднем каблуке. Длинные волосы оставила распущенными.
— Амалия, как настрой? — поинтересовался дирижёр. — Обычно переживаешь, руки немного дрожат, а сейчас такая спокойная.
— Всё в порядке, — ровным голосом ответила Амалия. — Я готова.
Дирижёр внимательно посмотрел на неё, слегка нахмурившись.
— Ты точно в норме? Ты какая‑то… другая. Обычно перед концертом ты то в волнении по залу ходишь, то проверяешь ноты в десятый раз, то спрашиваешь, всё ли звучит гармонично. А сейчас стоишь так, будто на обычную репетицию пришла.
— Я просто решила не волноваться, — сказала Амалия, аккуратно поправив волосы. — Беспокойство мешает концентрации.
— Да, но… — дирижёр сделал шаг ближе, понизил голос. — В твоих глазах раньше был огонь. Ты ведь обожала эти моменты — выход на сцену, первые аккорды, отклик зала. А сейчас смотришь так, будто это просто работа. Как будто тебе всё равно.
Амалия помолчала, затем ответила:
— Возможно, я просто повзрослела. Перестала драматизировать.
— Амалия, — дирижёр положил руку ей на плечо, — музыка — это не только техника. Это чувства. Ты всегда была тем звеном, что зажигало оркестр. Ты вела нас за собой не пальцами, а сердцем.
Амалия посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Ни волнения, ни предвкушения, ни страха — ничего. Только чёткое понимание: она знает ноты, помнит темп, помнит, как нужно играть.
— Я сыграю так, как надо, — твёрдо сказала Амалия.
Зазвучали первые сигналы к началу концерта. Зрители заполнили зал, приглушили свет. Дирижёр занял своё место, поднял палочку. Амалия села за фортепиано, положила руки на клавиши.
Она глубоко вдохнула. Затем начала играть.
Звуки полились ровно, чётко, идеально выверенно. Но в них не было того, что раньше заставляло зал замирать: ни трепета, ни надрыва, ни светлой печали. Только безупречная форма — и пустота внутри.
Дирижёр, следивший за ней краем глаза, сжал губы. Он слышал, что играла Амалия, но не слышал её.
Первые аккорды прозвучали — чёткие, выверенные, без единой ошибки. Зал замер в ожидании чего‑то великого: Амалия славилась своей способностью оживлять музыку, вкладывать в неё душу. Но сегодня звук был… другим.
Ряды слушателей переглядывались. Кто‑то слегка наклонялся к соседу, шептал пару слов и кивал в сторону сцены. Пожилая дама в третьем ряду, которая обычно закрывала глаза от восторга во время игры Амалии, теперь хмурилась, пытаясь понять, что не так.
В середине произведения, где обычно нарастало напряжение, а затем следовал эмоциональный всплеск, Амалия сыграла правильно технически, сделала динамику, но прозвучало всё равно сухо. Мужчина в первом ряду, страстный поклонник её таланта, невольно сжал подлокотники кресла. Он ждал взрыва эмоций, кульминации — но ничего не произошло.
После завершения пьесы повисла пауза. Не та священная тишина, что предшествует овации, а неловкое молчание. Затем раздались редкие хлопки — скорее из вежливости, чем из восхищения. Несколько человек сдержанно похлопали, кто‑то ограничился кивком, а пара зрителей даже не подняла рук.
Кто‑то в задних рядах негромко сказал:
— Странно… Раньше она играла совсем иначе. Будто сама музыка в ней жила.
— Да, — отозвался сосед, — сейчас звучит… технично, но без души.
Амалия встала, поклонилась — ровно, без лишнего пафоса, как делала это на репетициях.Она видела редкие хлопки, видела недоумённые взгляды, слышала шёпоты, доносившиеся даже до сцены. Но внутри не было ни стыда, ни разочарования, ни желания оправдаться. Ничего.
Дирижёр подошёл к ней, пока зрители начинали расходиться. Его лицо выражало смесь тревоги и огорчения.
— Амалия… — тихо произнёс он. — Ты слышала, как они реагировали? Ты ведь понимаешь, что произошло?
— Они не оценили исполнение, — констатировала она бесстрастно. — Вероятно, ожидали большего эмоционального накала.
— Не «большего накала», а тебя! — дирижёр понизил голос, чтобы никто не услышал. — Той Амалии, которую мы все знаем. Той, что могла заставить зал плакать одной фразой, а потом — смеяться от счастья. Сегодня ты сыграла безупречно, но это была не ты.
— Я сыграла так, как смогла, — ответила Амалия. — Ошибок не было.
— Дело не в ошибках! — он вздохнул, провёл рукой по волосам. — Знаешь, иногда несовершенство важнее точности. Потому что оно — живое. А сегодня ты была как идеальный механизм. Звучала правильно, но не трогала сердца.
Она посмотрела на свои руки — те самые, что только что выдали безупречную игру.
— Мне всё равно, — сказала она тихо, скорее себе, чем дирижёру. — Я не чувствую ни разочарования, ни радости. Ничего. Так было задумано.
Дирижёр замер, всмотрелся в её лицо — спокойное, лишённое каких‑либо эмоций. И наконец понял: проблема не в технике и не в подготовке. Проблема была глубже.
— Значит, вот что ты выбрала, — произнёс он тихо. — Отключить всё. Но знаешь что? Без чувств музыка умирает. И, боюсь, ты сама не заметила, как вместе с ними начала угасать и твоя музыка.
Амалия промолчала. В зале гасили свет, зрители расходились. Она всё так же стояла у фортепиано, прямая, собранная, абсолютно равнодушная ко всему произошедшему.