Глава 1 - https://dzen.ru/a/aclUiPHlE0G_R7Yy
Глава 2 - https://dzen.ru/a/acouqbJHY34V-njk
Глава 3 - https://dzen.ru/a/acvGWrEzH3T6NLzT
Глава 4 - https://dzen.ru/a/ac4ErvFhLzpCTT96
Глава 5 - https://dzen.ru/a/ac9ztucbXlLWd4W6
Глава 6 - https://dzen.ru/a/adEW_lFTqgT5LrHX
Глава 7 - https://dzen.ru/a/adIsjNwVhXSfUgCP
Глава 8 - https://dzen.ru/a/adNPHl_TJ3ZtfSd2
Глава 9 - https://dzen.ru/a/adS2ZbpxalM8_3jM
Исторический музей, Москва, пять часов утра
— Дмитрий Сергеевич, вы лезете неправильно.
— Я лезу как умею.
— Вы лезете как мешок с овсом, которого перекинули через забор. Ногу на перекладину, руками за верх, подтянуться и перевалиться. Я в балахоне перелезала, а вы в штанах не можете.
— Вы лезли через парковую ограду. Это — музейный забор. С колючей проволокой.
— Подумаешь, проволока. У нас в имении Ермолай голыми руками через плетень с гвоздями лазил. Правда, каждый раз оставлял на нём штаны.
Дмитрий Сергеевич перевалился через забор, порвал куртку и упал в кусты. Не в розовые, к счастью. Обошлось без шипов. Но звук был примерно такой же, как когда я падала — глухой, жалкий и совсем не героический.
— Вы целы? — Варвара перегнулась через забор.
— Относительно, — он поднялся, отряхивая листья с волос. — Как вы ещё не перелезли?
— Жду, пока вы отойдёте. Я в сарафане. И я помню, чем заканчиваются мои перелезания через ограды.
— Я отвернусь.
— Уж будьте любезны.
Варвара перемахнула через забор — быстро, ловко, почти не зацепившись. Практика. Третий забор за месяц. Если бы матушка знала, что лазание через заборы станет моим главным навыком в будущем, она бы записала меня не к гувернантке, а к цирковым акробатам.
Алексей Павлович ждал у служебного входа. Бледный, с бегающими глазами.
— Митя, ты мне за это будешь должен до конца жизни, — прошипел он, открывая дверь. — Если узнают — меня уволят, а вас посадят.
— Не узнают, — сказал Дмитрий Сергеевич.
— Не узнают, — подтвердила Варвара. — У нас в имении дворовые воровали сахар из кладовой двадцать лет, и никто не узнал. Правда, у нас не было этих... — она показала на камеру под потолком, — ...глазков на стенах.
— Камеры я отключил на полчаса, — Алексей Павлович вытер лоб. — У вас тридцать минут. Потом я включаю обратно и делаю вид, что ничего не было.
Тридцать минут. Тридцать минут — на всё. На камень, на статую, на... на прощание.
Они спустились в подвал. Тот же коридор, тот же запах пыли и химикатов, та же дверь. Алексей Павлович открыл, впустил их и остался снаружи.
— Я караулю, — сказал он. — И я точно сошёл с ума.
Дверь закрылась. Варвара и Дмитрий Сергеевич остались одни.
Статуя стояла на том же месте. Маленький серый божок с завитушками и слепыми глазами. Правая рука — чашечкой, пустая.
Варвара достала камень из кармана. Тёмный, гладкий, тёплый. Положила на ладонь. Вот он. Ключ. Последний шаг.
Она подошла к статуе. Присела. Поднесла камень к углублению в руке божка. Сейчас. Сейчас я вставлю его, и всё закружится, и я окажусь в той ночи, в беседке, и побегу в дом, и обниму папеньку, и он будет ворчать, что я помяла ему жилет, и матушка будет кричать, и Дуняша будет плакать, и всё будет как раньше.
Как раньше. С корсетом. С четырьмя юбками. С ночными горшками. С князем Трубецким и его мокрыми руками. Без горячей воды. Без апельсинов. Без шаурмы.
Без него.
Варвара замерла. Камень в руке пульсировал теплом — или это был её собственный пульс, она уже не различала.
— Варвара Петровна, — голос Дмитрия Сергеевича за спиной. Тихий. Ровный. Как будто он репетировал. — Вам не обязательно это делать.
— Обязательно, — сказала она, не оборачиваясь. — Мой отец.
— Я знаю.
— Он умрёт, если я не вернусь.
— Я знаю.
— Тогда не говорите мне "не обязательно".
Тишина. Только гудели лампы под потолком — тот самый мертвенный свет, к которому она так и не привыкла.
— Я не буду вас отговаривать, — сказал он. — Я обещал, что это ваше решение. Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь.
Варвара обернулась. Он стоял у двери, руки в карманах, плечи ссутулены. Мятый, невыспавшийся, с кругами под глазами. Уши торчат. Господи, как же торчат эти уши.
— Какую? — спросила она.
— Вы — лучшее, что случилось в моей практике, — сказал он. И потёр переносицу. Ну конечно. — И не только в практике.
Не плакать. Не плакать, не плакать, не плакать. Варвара Петровна Волконская не плачет в подвалах музеев перед каменными идолами в присутствии мужчин с торчащими ушами. Не плачет.
Она встала. Подошла к нему. Остановилась в полушаге.
— Дмитрий Сергеевич, — сказала она. — Я сейчас сделаю кое-что, за что в моём веке девицу выдают замуж. Или запирают в монастырь. Или и то и другое. Считайте, что вам повезло.
И поцеловала его.
Коротко. Неловко. Ткнулась губами куда-то между носом и ртом, потому что он был выше, а она привстала на цыпочки, и кеды Нины Павловны соскользнули, и она качнулась, и он её поймал, и тогда поцелуй стал настоящим. Вот он какой. Без перчаток. Без приличий. Без двух с половиной веков между нами. Просто губы, руки и стук сердца — неизвестно чьего, потому что оба стучат.
Она отступила. Он стоял с лицом человека, в которого попала молния. Примерно так тот юноша выглядел, когда я его саквояжем стукнула. Только тот упал, а этот — стоит. Прогресс.
— Это было прощание, — сказала Варвара. Голос дрогнул. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Не вздумайте считать это объяснением в чувствах. Это... это жест благодарности. Как в романах.
— В романах целуют в щеку, — сказал он.
— Я плохо читала романы, — сказала она. И повернулась к статуе, пока он не увидел её лицо. Потому что на лице было написано всё, и Варвара Петровна Волконская не собиралась становиться открытой книгой за тридцать секунд до исчезновения из этого мира.
Она присела перед божком. Камень лёг в углубление — точно, как влитой. Как будто ждал.
Статуя потеплела.
Ну вот. Вот и всё. Сейчас.
— Прощайте, Дмитрий Сергеевич, — сказала Варвара. — Не забывайте есть. Ваша мама права — вы худой, как щепка. И женитесь уже на ком-нибудь. Только не на сумасшедшей.
— Варвара Петровна...
Но она уже положила обе ладони на статую. Камень обжигал пальцы. Мир качнулся. Свет мигнул. И последнее, что она увидела — его лицо, бледное, с расширенными глазами, и руку, протянутую к ней, не успевшую дотянуться.
Темнота.
***
Беседка. Ночь. Запах жасмина и речной воды. Факелы вдалеке.
— Проверьте беседку! — голос управляющего. Совсем близко.
Варвара стояла, прижавшись к стене. Рука лежала на статуе. Камень в руке божка остывал под пальцами.
Я здесь. Я дома. Та же ночь. Тот же момент.
Как будто ничего не было. Как будто не было больницы, душа, шаурмы, апельсинов, Нины Павловны, блинов, метро, сериалов, телефонов, Зинаиды Фёдоровны с её масонами, каши, кедов на размер больше, забора с колючей проволокой.
Как будто не было его.
Факелы приближались. В беседку заглянул Прохор, управляющий.
— Барышня! Варвара Петровна! Слава Богу! Вы целы? Что вы тут делаете?!
— Я... — Варвара сглотнула. — Я гуляла. Не могла уснуть.
— Батюшка ваш с ума сходит! Побежали, скорее!
Батюшка. Папенька. Живой. Сходит с ума — но живой.
Она побежала к дому. Босиком — кеды остались в двадцать первом веке. По траве, по дорожке, по ступенькам крыльца. В дверях стоял папенька — в халате, в ночном колпаке, со свечой в руке и с лицом, на котором страх сменялся гневом, а гнев — облегчением.
— Варвара! Где ты была?! Я уже хотел посылать за исправником!
Варвара врезалась в него. Обхватила руками. Прижалась лицом к халату, который пах табаком и лавандовой водой. Папенька охнул и чуть не уронил свечу.
— Варенька? Что случилось? Ты плачешь?
— Нет, — сказала Варвара в его халат. — Это роса.
— Какая роса? Ты вся мокрая! И где твои туфли?! И почему на тебе дорожный плащ?! Варвара, ты что задумала?!
— Ничего, папенька. Я просто... я просто очень рада тебя видеть.
— Рада видеть? Ты видела меня три часа назад за ужином!
Три часа. Для него прошло три часа. Для меня — целая жизнь.
— Папенька, — Варвара подняла голову. — Я не выйду за князя Трубецкого.
— Что?! Варвара, середина ночи, не время для...
— Не выйду. Ни за него, ни за кого другого, кого вы выберете. Я сама решу. Когда захочу. И за кого захочу.
Папенька смотрел на неё. Свеча дрожала в руке. Он сейчас скажет "женщина не решает таких вещей". Или "ты ещё дитя". Или "я уже договорился с князем".
— Ты босиком, — сказал он. — Простудишься. Идём в дом. Утром поговорим.
— Нет. Сейчас. Обещайте, что не отдадите меня Трубецкому.
— Варвара...
— Обещайте. Пожалуйста.
Он вздохнул. Длинно, тяжело, как человек, который понимает, что проиграл — но ещё не знает, кому и что.
— Хорошо, — сказал он. — Обещаю. Но утром ты мне всё объяснишь.
— Объясню, — Варвара улыбнулась. — Только вы мне не поверите.
Не поверит. Конечно, не поверит. Но это не важно. Важно, что он здесь. Живой. В ночном колпаке и халате, с лавандовой водой и карточными долгами. Мой папенька.
***
Эпилог
Москва, две тысячи двадцать пятый год. Три месяца спустя.
Дмитрий Сергеевич Карпов сидел за компьютером в своём кабинете. Кабинет был маленький, завален бумагами, на подоконнике стыла кружка кофе — третья за день.
После той ночи в музее он не спал нормально два месяца. Алексей Павлович не разговаривал с ним три недели, потом простил — но до сих пор вздрагивал, когда Дмитрий звонил. Мама спрашивала про Вареньку каждое воскресенье. Он говорил — уехала. Домой. Далеко.
Не врал.
Он не знал, зачем полез в архив. Просто — полез. Набрал "Волконские, усадьба, XVIII век". Перелистывал страницы оцифрованных документов. Описи, письма, хозяйственные записи. Скучные, пыльные, мёртвые.
И вдруг.
"Варвара Петровна Волконская (1767–1839). Единственная дочь графа Петра Николаевича Волконского. В 1785 году отменила помолвку с князем Н. И. Трубецким, что вызвало скандал в обществе. Замуж не вышла. Управляла имением после смерти отца (1801). Известна необъяснимо обширными познаниями в области медицины и гигиены — ввела в имении систему водоснабжения, опередившую своё время на десятилетия. Обучала грамоте крестьянских детей. До конца жизни хранила при себе миниатюрный портрет неизвестного мужчины, о котором отказывалась говорить. Похоронена на территории усадьбы".
Дмитрий Сергеевич откинулся на стуле. Долго смотрел в потолок. Потом — на экран. Потом снова в потолок.
1801. Отец умер в 1801-м. Не в 1787-м. Не через два года после её исчезновения. Через шестнадцать лет. Она успела. Она его спасла.
И она прожила до 1839-го. Семьдесят два года. Без мужа. С "необъяснимо обширными познаниями в области гигиены".
Систему водоснабжения. Она построила им водопровод. В восемнадцатом веке. Потому что однажды увидела горячую воду из стены и не смогла забыть.
И миниатюрный портрет неизвестного мужчины.
Дмитрий Сергеевич потёр переносицу. Потом рассмеялся. Потом — заплакал. Потом — и то и другое одновременно, сидя в мятом халате в маленьком кабинете, перед экраном компьютера, на котором светилась история женщины, которая жила двести сорок лет назад и целовалась как сумасшедшая.
На подоконнике стыл кофе. За окном гудела Москва. Где-то внизу хлопнула дверь.
А на экране, если присмотреться, в углу оцифрованной страницы, мелким, еле разборчивым почерком была приписка — видимо, сделанная самой Варварой Петровной на полях хозяйственной книги:
"Шаурму так и не удалось воспроизвести. Не хватает какого-то соуса. Подозреваю, что соус ещё не изобретён. Жду".
