Знаете, что самое страшное в розыгрыше? Не то, что жертва не ведётся. А то, что она ведётся слишком хорошо. Слишком гладко, слишком правдоподобно. И ты понимаешь это, только когда уже поздно.
Моя соседка Галина Степановна, которую все зовут бабой Галей, знает обо мне всё. Она знает, когда я ухожу на работу и когда возвращаюсь. Знает, что я ем на ужин (потому что я выношу мусор и пакет прозрачный). Знает даже, какой маркой кофе я пользуюсь — она видела пустую банку в мусоропроводе.
Я живу в этой квартире три года. Баба Галя живёт напротив — все семьдесят четыре. Она невысокая, метр пятьдесят восемь, седые волосы собраны в тугой пучок, из которого вечно торчат шпильки. Ходит в синем халате в белый горошек и войлочных тапках, которые шаркают по линолеуму так, что слышно за стеной.
И она постоянно подглядывает. Я проверял. Стоит мне выйти на лестничную клетку — глазок в её двери темнеет. Это она приставила свой глаз к дырочке. Я как-то специально постоял минуту, глядя в ответ. Мы смотрели друг на друга через глазок, как два шпиона в дешёвом детективе.
«Ты чего там замер?» — спросила она тогда из-за двери.
«Дышу, Галина Степановна. Свежим воздухом.»
«Так на улицу выйди, чего в подъезде-то?»
Вот такая у меня соседка.
Однажды в пятницу вечером ко мне пришёл Серёга. Мы сидели на кухне, пили холодный кофе, и баба Галя в очередной раз подслушивала. Я слышал, как она шаркает за дверью. Потом раздалось тихое «ой» — видимо, кот Барсик перебежал дорогу.
«Слушай, — сказал Серёга и почесал рыжеватую щетину на подбородке. — А давай её разыграем?»
«Она и так вся жизнь — сплошной розыгрыш.»
«Нет, серьёзно. Сделаем вид, что ты секретный агент. Оставим у её двери дипломат с секретными документами.»
Я поперхнулся кофе. Коричневая лужица растеклась по скатерти — пятно вышло похожим на карту Австралии.
«Ты в своём уме? Она же в милицию позвонит.»
«Какую милицию? Ей семьдесят четыре, она даже сотку набрать не может — путает кнопки.»
Серёга был прав. Баба Галя действительно не умела пользоваться мобильным телефоном. Я как-то пытался её научить, но она сказала: «Ой, милок, зачем мне эта штука? Если что, я в форточку покричу.»
Мы нашли старый дипломат. Серёга принёс его с балкона — коричневый, из дерматина, с облезлым замком и запахом пыли и старых газет. Я написал на крышке маркером: «Совершенно секретно. Вскрыть только в присутствии сотрудника специальной секретной службы». Серёга добавил снизу: «Галине Степановне лично в руки».
«Это же бред, — сказал я. — Она не поверит.»
«А она и не должна верить. Главное — чтобы испугалась и перестала подглядывать.»
Внутрь дипломата мы положили мою старую записную книжку, детскую погремушку (я нашёл её в ящике с инструментами, откуда она там взялась — загадка) и газету «Правда» за 1985 год. К газете я приложил записку: «Наблюдение за объектом "Соседка" продолжается. Ждите дальнейших указаний. Полковник С.»
Полковник С. — это был Серёга. Он очень гордился этой буквой.
В двадцать три ноль-ноль мы вышли на лестничную клетку. Лампочка горела тускло-жёлтым светом. Пахло пылью, кошачьей мочой и старыми духами — запах въелся в стены намертво.
«Клади справа от двери», — прошептал я.
«Это слева.»
«Для тебя слева, а для меня — справа! Ты вообще понимаешь, где право?»
«Я знаю, где право. Это ты не знаешь.»
Мы препирались минуты три, а потом просто поставили дипломат посередине. Чтобы никому не обидно.
Серёга аккуратно опустил его на пол. Дерматин тихо стукнулся о пол. Я посмотрел в глазок бабы Гали — он блестел. Значит за дверью ее не было.
Мы метнулись в мою квартиру. Закрылись на цепочку. Прильнули к дверному глазку.
Тишина.
«Она не выходит», — прошептал Серёга.
«Выходит. Смотри.»
Дверь напротив приоткрылась на ширину ладони. Высунулась шпилька из пучка, потом нос, потом вся баба Галя. Она огляделась по сторонам — направо, налево, вверх, вниз. Увидела дипломат. Замерла.
«Ой, батюшки», — сказала она тихо, но в подъезде было слышно каждое слово.
Она наклонилась, подхватила дипломат обеими руками, занесла в квартиру и закрыла дверь.
Мы с Серёгой переглянулись.
«Забрала», — сказал я.
«Забрала.»
«И что теперь?»
«А ничего. Ждём.»
Мы ждали. Пять минут. Десять. Двадцать.
Ни криков. Ни топота. Ни звонка в дверь. Ничего.
«Может, она испугалась и лежит в обмороке?» — спросил Серёга.
«Ты её знаешь? Она в обмороке лежать не умеет. Она даже температуру мерит с градусником под мышкой и продолжает картошку чистить.»
Прошёл час. Мы решили, что розыгрыш провалился. Ну, не поверила и ладно. Хоть повод был выпить чаю.
На следующее утро я вышел на работу. И тут заметил странную вещь. Глазок на двери бабы Гали был чистый. Она не подглядывала. Я специально задержался на лестнице — постоял минуту, покашлял, громко сказал «Ключи, блин, опять забыл». Ноль реакции.
Вечером повторилось то же самое. Тишина. Ни шарканья тапок, ни «ой, батюшки», ни вопроса «А почему это ты так поздно?»
Я позвонил Серёге.
«Слушай, она замолчала.»
«Что значит замолчала?»
«Не подглядывает. Не подслушивает. Не спрашивает ничего. Как будто её нет.»
«Может, уехала к дочке?»
«Дочка в Саратове. А баба Галя выезжает только раз в год — на кладбище и обратно.»
«Странно», — сказал Серёга и добавил: «Ты это... проверь, может, она заболела?»
Я набрался смелости и позвонил в дверь напротив. Долго стоял, прислушиваясь. Из-за двери доносились знакомые звуки — телевизор, стук ножа по разделочной доске, голос диктора, который рассказывал про погоду. Жива.
Но дверь никто не открыл.
На третий день я нашёл на своей дверной ручке пакет. Белый, полиэтиленовый, завязанный узлом. Внутри — моя записка. Та самая, которую я положил в дипломат. «Наблюдение за объектом "Соседка" продолжается. Ждите дальнейших указаний. Полковник С.»
Но внизу был приписан новый текст. Детским почерком, печатными буквами, с ошибками:
«ОБЕКТ НАБЛУДЕНИЕ НЕ ОН. ОН САМ НАБЛУДАЕТ. ЗА ВАМИ ТОЖЕ СЛЕДЯТ. ПОДПИСИ НЕТУ. ВАМ ПИСЬМО ОТ МАЙОРА.»
У меня отвисла челюсть.
Я перечитал раз пять. Потом позвонил Серёге.
«Ты это написал?»
«Что написал?»
«Записку на моей двери.»
«Какую записку? Я вообще вчера на даче был, картошку копал.»
Я прочитал ему текст. Серёга заржал так, что динамик хрипел.
«Слушай, — сказал он отсмеявшись. — А может, это баба Галя?»
«Не может. Она пишет с ошибками? Она в школе работала уборщицей, но грамотная. И почерк у неё каллиграфический.»
«Тогда кто?»
Мы не знали. Но ответ пришёл на следующий день.
Я возвращался с работы уставший. В одной руке— хлеб и молоко, в другой — бутылка кефира и пачка печенья. На лестничной площадке горел свет. И на коврике перед моей дверью лежал конверт.
Обычный бумажный конверт. Без марки. С надписью от руки: «Квартира 47. Лично в руки. Не вскрывать при посторонних.»
Я оглянулся. Глазок бабы Гали блестел.
Вошёл в квартиру, разорвал конверт. Внутри — лист бумаги, вырванный из тетради в клетку. И текст, напечатанный на машинке. Старой, с разбегающимися буквами — «о» было выше «а», «р» прыгало.
«Уважаемый Лесков Николай Петрович!
Ваша деятельность по наблюдению за пенсионеркой Галиной Степановной зафиксирована. Просим прекратить. В противном случае будут приняты меры.
С уважением,
Служба безопасности
Я прочитал раз. Второй. Третий.
Потом достал телефон и сфотографировал. Отправил Серёге.
«Ты это видел?» — написал я.
«Видел. Это какой-то бред.»
«Ты уверен, что это не ты?»
«Я? Я машинку где возьму? У меня даже принтера нет.»
И тут меня осенило. Я вспомнил, что баба Галя говорила, что в комнате у нее стоит старая пишущая машинка. «Урал» кажется. Она как-то хвасталась: «Вот, милок, на этой машинке я в молодости отчёты печатала. До сих пор работает.»
Она.
Но зачем? Зачем бабе Гале печатать угрозы? Она что, обиделась на розыгрыш? Или решила отомстить?
Я не спал всю ночь. Ворочался, смотрел в потолок, пил воду на кухне. В два часа ночи подошёл к двери и прильнул к глазку. У бабы Гали горел свет. Я видел тонкую полоску под дверью. Она тоже не спала.
На следующее утро я решил поговорить с ней напрямую. Вышел на лестничную клетку, набрал воздуху в грудь и позвонил.
Дверь открылась не сразу. Сначала шарканье тапок, потом кашель, потом голос: «Кто там?»
«Это я, Галина Степановна. Из сорок седьмой.»
«А, сосед. Заходи.»
Я переступил порог. В прихожей, на вешалке, висел пуховой платок, на полу стояли резиновые галоши. Всё чисто, прибрано, иконы в углу.
Баба Галя стояла на кухне, месила тесто. Руки в муке, на лице — выражение полнейшей невинности.
«Чего хотел, милок?»
«Галина Степановна, я хотел спросить... Это вы записки подкидываете?»
Она подняла бровь. Одна шпилька выпала из пучка и упала на пол с тонким звоном.
«Какие записки?»
«Ну... про наблюдение. Про службу безопасности.»
«Ой, батюшки, — сказала она и прижала руки к груди, испачкав мукой халат. — Какая служба? Ты что, милок, фантазируешь?»
«Я не фантазирую. Вот, смотрите.»
Я достал телефон, показал фото конверта и записки. Баба Галя надела очки, долго всматривалась, потом засмеялась. Так высоко, заливисто, что я не сразу понял — смеётся она надо мной или над кем-то ещё.
«Это не я, — сказала она и сняла очки. — Это Барсик.»
«Что?»
«Кот. Он у меня учёный. Вон, вчера всю ночь на машинке стучал, я спать не могла. А сегодня утром конверт пропал. Я думала, он его съел. А он, выходит, тебе подкинул.»
Я стоял и хлопал глазами. Баба Галя смотрела на меня с совершенно серьёзным лицом. Потом не выдержала и расхохоталась снова.
«Да шучу я, шучу! Сядь, милок. Расскажу тебе всё по порядку.»
Мы сели на кухне. Я — на табуретку, которая скрипела при каждом движении. Баба Галя — на свой стул с валиком. Она налила мне чаю в гранёный стакан. Серебряный подстаканник, советский ещё.
«Ты думал, я не поняла, что это вы с Серёжкой дипломат подложили? — спросила она и подмигнула. — Я всё поняла. Сразу, как только увидела. Во-первых, маркер воняет. Ты всегда маркером пишешь, я знаю.»
Я покраснел.
«Во-вторых, погремушка. Ты думал, я не узнаю? Это моя погремушка, вернее внучки моей. Я её три года назад потеряла, когда с пятого этажа на первый коляску спускала. Ты нашёл её в подъезде и забрал себе. Я знала, я видела.»
Я молчал. Что можно было сказать?
«Так что я всё знала с самого начала, — сказала баба Галя и поставила стакан на стол. — И решила тебя разыграть.»
«И записки?»
«И записки.»
«А почему тогда почерк на пакете был детский?»
«А это Барсик лапой мазнул, — засмеялась она. — Я уже без него, честно. Просто написала левой рукой, чтобы ты не узнал.»
Я сидел и смотрел на бабу Галю. На её седой пучок, из которого торчали шпильки. На синий халат в горошек, присыпанный мукой. На войлочные тапки, из которых выглядывали пальцы в заскорузлых носках.
Этот маленький человек разыграл меня как ребёнка.
«Ну что, милок, — сказала она и встала. — Понял теперь, как это бывает?»
«Понял, Галина Степановна.»
«И больше не будешь подкидывать дипломаты?»
«Не буду.»
«А подглядывать за мной?»
«Я... я не подглядывал.»
«Ой, ври больше, — махнула она рукой. — Я же видела, как ты в глазок смотришь. Ладно, прощаю.»
Она подошла к плите, достала из духовки противень. На нём румянился пирог с капустой. Пар поднимался к потолку.
«Держи, — сказала баба Галя и отрезала мне полпирога. — Заверни в газету и иди. И Серёжке передай. И скажи ему, чтобы он к бабушке зашёл — она по нему скучает. А то всё на даче да на даче.»
Я взял пирог, завернутый в старую «Правду». Ту самую, за 1985 год.
В дверях я обернулся.
«Галина Степановна, а если честно... Вы правда не обиделись?»
«На что? — она улыбнулась. — На то, что вы двое придурков решили старуху разыграть? Да я за всю неделю так не смеялась. Спасибо вам за развлечение. Приходите ещё, чай пить. Только без дипломатов.»
Я вышел в подъезд. Закрыл дверь. Прислонился к косяку и выдохнул.
В моей руке был пирог. В голове — понимание, что я только что проиграл семидесятичетырёхлетней женщине. И она даже не напрягалась.
С тех пор я не шучу с бабой Галей. И вообще боюсь выходить из квартиры. Потому что теперь она не просто подглядывает. Теперь она знает, что я знаю, что она знает. И это страшное оружие.
А пирог был очень вкусный. Капустный, с яйцом, чуть перчёный. Я съел его за вечер и облизнул пальцы.
Серёга, когда узнал всю историю, ржал полчаса. А потом сказал: «Слушай, а может, это не баба Галя? Может, она действительно связана с секретной службой?»
Я не знаю. И проверять не буду.