Зимой 1945 года на маленьком острове Узедом в Балтийском море немцы доводили до ума своё «оружие возмездия» — крылатые снаряды «Фау‑1» и баллистические ракеты «Фау‑2», которыми обстреливали Лондон и Антверпен. В систему полигона Пенемюнде входили стартовые позиции, экспериментальные площадки, технические базы и вспомогательные аэродромы, где базировались бомбардировщики Heinkel He 111 с установленной на борту радиоаппаратурой. Именно через такие самолёты шла часть телеметрии и управления при испытаниях ракет — это были уже не просто летающие «рабочие лошади», а важный элемент сверхсекретной программы.
На одном из таких аэродромов рядом с лагерем для военнопленных и оказался советский лётчик Михаил Петрович Девятаев, к этому моменту прошедший через фронт, катастрофу, плен и несколько лагерей.
Лётчик с чужой фамилией
До войны Девятаев был лётчиком‑истребителем, воевал в составе части, где служил и ас Александр Покрышкин. В июле 1944 года его самолёт сбили над Львовом, он чудом выжил, выпрыгнув с парашютом, но при приземлении оказался на территории, контролируемой противником, и вскоре попал в плен.
Дальше — типичная для пленных советских лётчиков цепочка лагерей, пыток и фильтрации. В одном из лагерей Девятаев понял, что как лётчик он практически обречён: офицеров ВВС относили к «особо опасным» и нередко просто расстреливали после допросов.
С помощью лагерного парикмахера (по воспоминаниям самого Девятаева, этот заключённый до плена был советским офицером-танкистом), подменившего нашивной номер на лагерной робе, М. Девятаеву удалось сменить статус смертника на статус «штрафника». Вскоре под именем Степана Григорьевича Никитенко он был отправлен в концлагерь на остров Узедом.
Лагерь у ракетного полигона и «наш Heinkel»
Поначалу Девятаев, как и большинство узников, думал о побеге по земле: переждать момент, выскочить из колонны, уйти в лес, попытаться прорваться к фронту пешком. Но очень быстро стало ясно, что география против него: остров, море, минные поля, вышки по периметру и частые проверки.
Работа на аэродроме изменила взгляд на ситуацию. Каждый день под конвоем они выходили на лётное поле, очищали полосу, таскали бочки с топливом, ящики с аппаратурой, наблюдали за взлётами и посадками нескольких Heinkel He 111. Один из них особенно бросался в глаза — на борту у него был именной код «GA» («Густав‑Антон»), и именно он чаще других уходил на задания. Для узников этот самолёт стал «нашим Хейнкелем»: почти всегда заправлен, с обслуженным мотором и знакомой стоянкой.
Именно тогда у Девятаева созрела мысль, которая для большинства казалась безумием: из этого лагеря можно уйти только по воздуху.
Подготовка и группа из десяти человек
К тому времени он уже дважды пытался бежать из других лагерей и получал за это жестокие побои и карцеры. После очередной неудачи над ним нависла реальная угроза расстрела — по воспоминаниям, конвоиры открытым текстом давали ему «десять дней жизни». Эта перспектива только усилила решимость: терять было практически нечего.
Постепенно вокруг Девятаева сформировалась небольшая группа доверенных людей — всего десять человек, среди которых были артиллеристы, пехотинцы, моряки, один бывший сапёр. Никто из них, кроме Михаила, не умел пилотировать многомоторный самолёт, но у каждого была своя роль: отвлечь охрану, обезоружить часового, помочь завести двигатели, удержать самолёт от преждевременного срыва в сугроб.
Они изучали распорядок: когда сменяется караул, в какие часы механики прогревают моторы, как долго пилоты находятся в кабине, какие инструменты и где оставляют техники. Любую мелочь приходилось запоминать — спрашивать было нельзя, за лишний интерес били.
8 февраля 1945 года: захват бомбардировщика
Утром 8 февраля 1945‑го решение созрело окончательно. Фронт наступал, режим в лагере становился всё жёстче, а слухи о возможной ликвидации части заключённых уже ходили между бараками.
В этот день «наш Heinkel» снова готовили к вылету. Один мотор уже был прогрет, на борту находилась секретная радиоаппаратура для ракетных испытаний, экипаж и техника суетились у фюзеляжа. Под предлогом работ на аэродроме группа заключённых приблизилась к самолёту.
Дальше всё решали секунды. Узники напали на охрану и персонал: один из часовых был убит ударом лопатой, другого скрутили, пилота и техника вывели из строя и затолкали под самолёт, маскируя следы схватки. Пока часть группы удерживала периметр, Девятаев и несколько товарищей в буквальном смысле ввалились в кабину.
Запуск двигателей прошёл под стрельбу: немцы очень быстро поняли, что происходит, и открыли огонь по рулёжному Heinkel. Самолёт разогнался по полосе, но в первый раз так и не оторвался от земли — Девятаев не сразу понял, что триммер руля высоты выставлен “на посадку”. Он развернул машину, снова повёл её к старту, ещё раз прошёл по заснеженной ВПП и только с третьей попытки сумел поднять бомбардировщик в воздух, нащупав нужное положение органов управления буквально на ходу.
Линия фронта: свой огонь по «чужому» самолёту
Когда Heinkel вышел в район линии фронта, началась новая опасность: советская ПВО видела в небе классический немецкий бомбардировщик и действовала по уставу. Зенитки открыли огонь, по самолёту били и с земли, и, по некоторым данным, из стрелкового оружия.
Девятаев пошёл на рискованный манёвр: снизился, начал активно качать крыльями, показывая, что идёт без боевого курса, и выпустил шасси, давая понять, что хочет садиться, а не бомбить. В итоге He 111 сел на поле в полосе ответственности 61‑й армии 1‑го Белорусского фронта. Самолёт пробежал по снегу и остановился всего в нескольких десятках метров от окопов.
Из фюзеляжа вывалились измождённые люди в лагерной робе, с номерами на робах и без оружия. Для красноармейцев это было настолько неожиданно, что первые минуты они просто держали беглецов под прицелом, не понимая, что перед ними — враги или свои.
Фильтрация, подозрения и забытый герой
Дальше включилась стандартная для того времени машина проверки. Все, кто побывал в плену, автоматически направлялись в фильтрационные лагеря НКВД и СМЕРШа — и Девятаев с товарищами не стали исключением. Сначала он проходил как «Козлов», бывший сапёр, и уже потом, после дополнительных допросов и проверки, смог раскрыть свою истинную фамилию и лётное прошлое.
Часть источников утверждает, что какое‑то время он воевал в штрафном подразделении, другие говорят о направлении в обычную часть — в любом случае, путь обратно к нормальной жизни занял годы.
В послевоенные годы Девятаев работал в гражданской авиации и на речном флоте, но его история долго оставалась малоизвестной широкой публике. Сказывались и общее недоверие к бывшим военнопленным, и секретность вокруг Пенемюнде и ракет «Фау».
Когда подвиг «разрешили»
Ситуация изменилась лишь в конце 1950‑х, когда детали о немецкой ракетной программе уже перестали быть первостепенной военной тайной. Выяснилось, что захваченный He 111 был начинён радиоаппаратурой и приборной частью, критически важной для настройки ракет, а наблюдения Девятаева о расположении стартовых площадок и инфраструктуры помогли советскому командованию скорректировать удары по Узедому.
В 1957 году Михаилу Девятаеву присвоили звание Героя Советского Союза, официально признав, что его побег был не просто отчаянной попыткой спасти свою жизнь, но и имел серьёзное военное значение. К этому моменту история лётчика, угнавшего Heinkel He 111 прямо из лагеря на секретном ракетном полигоне, стала одной из самых ярких легенд войны.
За легендой, как всегда, стояли детали, которые реже вспоминают: чужая фамилия, побои за неудачные побеги, долгие допросы своих, годы без официального признания. Но именно сочетание риска, профессионального навыка пилота и почти упрямой веры в возможность побега сделало историю Девятаева одной из самых невероятных авиатрагедий и одновременно побед в истории Второй мировой.