Папазол старался не вмешиваться личную жизнь, тех с кем он был близок. Удивительно, но могучий, много раз влюбляющийся в красоток, маг никогда никого по-настоящему не любил. Да он никогда и не жалел об этом, зная, что любовь – это редкий дар. Он был уверен, что многие не столько любят свою избранницу, сколько любят себя в этом чувстве: кто-то желает обладать тем, что ему досталось случайно и воспринимает партнера, как приз, кто-то смотрит на избранницу, как на спасительный круг, особенно если внутренний её мир богаче твоего, кто-то, как на создателя его личного комфорта. Это поэтому с возрастом мужчины привыкают и начинают не любить, а пользоваться. У женщин это точно также, как и у мужчин, но древние инстинкты материнства связывают женщин по рукам и ногам и ослепляют их, и женщины дольше прибывают в слепоте, путая созданный ими мир в их сознании с тем, в котором они существуют в реальности.
Это поэтому расставания многими воспринимаются, как крах жизни. Ведь умирает целый мир, а это всегда катастрофа. Кто-то ломается, кто-то рождается заново.
Немногим судьба дарует истинную любовь. Возможно поэтому Папазол с наслаждением смотрел, как она зарождается. Ведь прелесть истинной любви не в бесконечном сюсюкании, не в создании собственного уютного мира каждым из возлюбленных, а жизнь в реальности. Любовь, хоть и хрупкий цветок, но способна переживать и ураганы, и суховеи, и заморозки.
Жизнь на Сумеречном была такова, что выжить там могли только те, смог заключить союз втроем, иначе было не вырастить ребенка, и Папазолу было очень интересно, как мужчины-земляне встанут выше инстинктов и среды, которая готовила их к моногамии и запрограммированный лжи, связанной с изменами, и будут любить истинно, не только телом, но и душой. Он видел, как властны и суровы были и Ксенофонт, и Глеб, но при этом честны и бесконечно верны, той кого полюбили. Араи не ошибается в выборе своих Жрецов. Союз Фила и Дона его потряс своей отвагой и прямолинейностью.
Однако он никак не предполагал, что Николай и Леонид, тоже полюбят жрицу Араи, наверное, поэтому он слушал их разговор и умилялся.
Ник, лежа на спине, тихо шептал своему лоис:
– Я, когда увидел, как бесятся парни из-за своих девиц, просто не поверил своим глазам. Особенно Глебу не верил. Правда-правда!
– А почему? – удивился Леонид.
– Да потому что он никогда отказа не имел. Прикинь, он такой котяра, что все девицы из-за него в Сызрани чуть не в драку! По-моему, он всех хорошеньких в Сызрани поимел, и ведь после свидания он ни разу не вспоминал о них. Представляешь, даже имени не мог вспомнить! Мне одна рассказывала, плакала ужасно. Говорила, что смогла затащить его в постель дважды и дождалась… Э-хе-хе! Право, заплачешь от этого. Он ей сказал, что она необыкновенно мила и, что он впервые встретил такую веселую и отчаянную. И всё! Представляешь?! Он не узнал её!
– Обидно, конечно. Он что, так и бросал их, и всё?
– Нет, Леня! Ты не понял. Он и цветы девушкам дарил, и на концерты, и в рестораны водил. Щедрый, он, но ему потом становилось скучно с ними. Вот той, которую он не узнал, удалось обратить внимание потому, что она получше его узнала, много гуляла с ним за городом, говорила о том, что ему интересно, но… Нельзя же все время притворяться другой, и она где-то, по-видимому, прокололась. Ну и всё. Нет, он дарил ей цветы, подарил цепочку золотую дорогущую, но больше ничего. Глеб был так нежен с ней, когда она с ним того… Умилялся её необыкновенности. Это поэтому она решила больше с ним не встречаться, устала быть тем, кем не являлась! Думаю, что и Ксен такой же. Вот когда я услышал, как он сказал «зазноба» и замер от восторга, то понял, что она есть. Понимаешь, Лёнька, есть!
– Кто? – прошептал взволнованно Леонид.
– Любовь! Видно, Господь специально её выдумал, чтобы мужики мучились. Ведь в книгах пишут, а в жизни, кто может похвалиться? Все говорят, что это так себе, потому что никогда это не переживали в реале. Любовь – это, как на горе стоишь, – Ник застонал. – Ненавижу эту рыжую врушку! Ненавижу!! Встречу и припомню ей приступ сердечный. Проклятье, не могу забыть её запах, её руку там… Просто сил нет, как это бесит.
Леонид мрачно прошептал:
– А я хочу увидеть её глаза, представляю, как её рыжие волосы у меня в руках, а её губы… М-м-м, такое блаженство, буду тpaxaть её до исступления.
– А я, – свирепо прохрипел Ник и поперхнулся от того, что все представил, а сказать это вслух не посмел. Он выдавил только. – Я всю её искусаю. Проклятье! Ну, никогда со мной такого не было! Ведь были бабы, а не одна так не сводила с ума. Видно, когда её природа лепила, то сахара побольше положила. Вот нас и тянет на сладкое.
– Она будет навсегда нашей, и чтобы не смела нам врать, иначе я её свяжу, а потом мы с тобой вдвоём… – Леонид поперхнулся от представленного.
– Господи, она будет нашей! Будет! – Ник сжал его руку. – Мы будем любить её, защищать. Лишь бы она осталась жива!
– Ник, а если она не поверила нам? Ну, почему я не сказал, что она уже в моём сердце, – горячо шептал Леонид.
– И в моём.
Папазол, толкнул Болюса, тот тоже слушал и волновался. Всё было у членов стаи Мелетьева, как в последнем гадании – «Любовь и кровь». Это означало, что-то должно было произойти грандиозное в обоих мирах.
Утро было неожиданным, пришла телеграмма. Пока сонный Фил расписывался, Глеб выглянул в окно и, разбудив Ксена, выскочил в окно вместе с ним. Они едва успели натянуть одежду.
В телеграмме значилось «В Аше, в ближайшем месяце не было похорон».
– Ну-с, вот и ответ на поездку Либлиха. Похоже, нам помогают, – заметил Полковник.
– Ага, – фыркнул Фил, – а наши, значит, помчались почтальона благодарить.
Все позавтракали и принялись осуждать, что делать дальше, когда через два часа на такси подъехали Глеб и Ксен. Болюс переглянулся с Папазолом, но ничего не сказали, но Полковник, разглядывая лоис, проворчал:
– Думаю, вы не скажете, где были?
– Общались с союзниками, – фыркнул Папазол. – Ну, что ты спрашиваешь, Юра? Не видишь, что они счастливы?
Глеб и Ксен переглянулись и улыбнулись, а Ксен бросил перед Ником записку, написанную на тонком лаваше.
Папазол увидел написанное томатным соусом и хохотнул.
– Она рыжая, и этим всё сказано.
– Ну-с, и когда же это кончится?! – Полковник уставился на всех.
Папазол покачал головой.
– Это хорошо, что не кончается, Юра. Это же жизнь! А ты заметил, что Глеб и Ксен как бы поменялись местами.
Оба парня переглянулись и фыркнули. Глеб уселся за стол и стал мести всё подряд, Ксен старался не отставать от него.
Их шеф рассматривал и удивлялся, что сам не заметил эти перемены. Папазол был прав, Ксенофонт стал мягче и более открытым, Глеб растерял свои сомнения, стал более суровым и кажется более сильным. Полковник посмотрел на лаваш, Леонид нервно разодрал его и начал жевать. Ник, покраснев, торопливо помогал Леониду, но их командир успел прочесть «Жду наказания и верёвок».
– Неужели девчонкам нравится, когда их лупят? – удивился Полковник.
Ксен порозовел, а Глеб поперхнулся и никак не мог откашляться. Папазол из вредности сначала решил подёргать им нервы, напомнив, что Ниночка тоже любит, чтобы её шлёпали, но кое-что вспомнил и в ужасе посмотрел на Болюса.
– Мы попали под воздействие!
Болюс немедленно резанул себе руку ножом и засыпал солью рану. Поскуливая, он сидел с закрытыми глазами.
– Нет, мастер, просто всё очень быстро. Мы просто замотались!
– Что ещё плохого? – воззрился на них Полковник.
– Напротив, Юра! Есть очень хорошие новости. Они промахнулись, и у нас есть лица тех, кто приходил проведать Нину, чтобы узнать про её сексyaльныe подвиги.
Папазол закрыл глаза и на салфетках, лежащих на столе, появились три лица.
Он взглянул на их шерифа и задрал брови, потому что тот ошеломленно глотал воздух, потом прохрипел:
– Этого не может быть! Просто не может быть! – Папазол выудил из воздуха пузырёк с «Корвалолом», плеснул лекарство в чашку с водой, заставил выпить Полковника. Тот безропотно всё проглотил, но потом, тыкая пальцем в портреты, сообщил. – Вот этот, погиб два года назад в том институте, когда гачи вырвались на свободу, а этот ещё раньше, когда вводили гены фитхов в геном человека. Он был добровольцем и у него была какая-то жуткая аллергия, что ничего не смогли сделать. Вот этот кого-то мне напоминает, но не могу вспомнить кого.
– Значит, мы не знаем только третьего. А может кто-то из ребят, хотя бы случайно встречал его? – Болюс хмуро рассматривало портреты, потом позвал. – Ну-ка, ребята! Посмотрите, может видели когда-нибудь этого типа?!
Все рассматривали рисунки, запоминая лица, и качали головой, кроме Дона, который, взглянув на рисунок, прохрипел, повторяя крик их шерифа:
– Не может быть! Нет!!! Этого не может быть! Я… Я знаю, кто это! Только этого не может быть!
Болюс толкнул магистра, тот приложил палец к губам. Ребята замерли, а Фил немедленно оказался рядом с лоис и заставил его выпить воды.
Дон потряс головой, ломая желания завыть, порвать в клочья этот портрет, и с трудом прорычал:
– Это – Никанор Кузнецов! Фух! Ненавижу его! Таким он был, тогда, когда я был очень маленьким. Сейчас ему должно быть больше шестидесяти.
– Не путаешь? Ведь десять лет прошло? – Глеб едва сдерживал волнение.
– Больше! – Дон растерянно посмотрел на всех. – Оказывается, я Никанора видел раньше, но не в деревне. Очень давно. Очень! Понимаете, это, как картинка из памяти. Такое голубое небо, белый берег, серебристая вода, а они стоят, такие большие, просто огромные. Он и рядом папа, только молодой. Никанор здесь очень молодой, как тогда, и с бородой.
– Тебе же было тогда не больше года, –засомневался Глеб.
– Не сомневайся, – Папазол покачал головой. – Ты просто не знаешь, на что способна наша память. Если Дон так сказать, то так оно и есть.
Все обдумывали информацию, наконец, Полковник позвонил Рему и назвал два трехзначных числа, потом горько усмехнулся.
– Ну-с, начнём с логова тигра! Кто же там такой умный? Я уже голову сломал, вроде порядочные ребята. Меня мучает лицо этого бородатого. Где-то я его видел, но не помню. Борода дурацкая мешает восприятию лица. Полагаю, что он поэтому-то её и отрастил, чтобы обращали внимание только на бороду.
– Думаете надо пойти в Центр? – воззрился на него Папазол.
– У нас же погиб человек. Я должен всё рассказать. Кстати, парни, а где вы были, на случай если Ниночка какую-нибудь гадость придумает.
– В Филармонии, – проворчал Папазол. – Они слушали концерт, и я познакомился с прелестной мадам Полонски.
– О! – Мелетьев выгнул бровь. – Она подтвердит?
– Она подтвердит всё. Я не зря пытался совратить её. Кстати, мы тут и билетики изготовили.
Полковник кивнул ему и попросил:
– Глеб, выводи мальчишек из Центра. Сегодня же! Надо только придумать, где их спрятать.
– Здесь, – предложил магистр. – Неужели мы не сможем их защитить? Юра, ты слишком спешишь! Пусть наши противники заставят нас забрать парней. Не торопись! Нус вся жизнь театр, пора готовить антураж.
Они продумали костюмы для всех, подчеркивающие их кардинальное отличие от работающих в Центре, но по-своему строгие, и часов в девять вошли в Центр.
Девочки на первом этаже кидали страстные взгляды в сторону Ксена и Глеба, которые прилипнув к дверям их офиса начали перебрасываться с ними незначащими фразами, но с тонкими намёками на интим, не забывая каждой сказать изысканный комплимент. Это был высший пилотаж, пройти по краю между откровенным предложением интима, но, чтобы это можно было толковать двояко. Девицы с восторгом флиртовали с ними.
Полковник, который в это время решил пообщаться со старым знакомым, оценил усилия ребят выглядеть мачо, потому что его знакомый сказал:
– Юра, вот объясни, где ты подбираешь таких молодцов?
– Каких? – Мелетьев поднял брови.
– А таких, которые непрерывно стремятся улучшить породу людей. Ты бы последил за ними, а то они тут и начнут это делать. Видишь, уже землю роют? Уже рассказывают про зеленую травку.
– Опять?! Ах они… – Мелетьев отодрал парней от общения с девушками и потащил к своему кабинету. Охранники ухмылялись и перемигивались, услышав, как тот ругался. – Да что же вас распирает? Koбeлu, обоих кастрирую!
– Юрий Петрович, да мы просто болтали, – бормотал Ксен.
– Я вам поболтаю, – рыкнул Полковник, и, толкая их в спину, заставил рысью двигаться по коридору.
Охранникам парни шерифа понравились сразу, хотя бы тем, что не выпендривались, когда появлялись в Центре, не то, что некоторые. Они весело обсуждали выволочку, ожидавшую ребят. Это услышал старый приятель Мелетьева и, заглянув к девочкам, ревниво заметил:
– Мои парни, между прочим, не хуже.
Девицы захохотали и не стали объяснять, что его парней они уже давно оценили и были с ними очень и очень близко знакомы. Бойцы же из команды шерифа были недостижимой звездой из сказки, которая манила и звала.
Недалеко от кабинета Полковник и лоис налетели на Майора, тот, вместо приветствия, вцепился в отвороты модного пиджака Глеба.
– Ты что сделал?!
Мелетьев втащил всех в свой, всегда пустующий кабинет.
– Илья, что это за сцена?! Что случилось?
– Знаете, где они провели вечер? – прохрипел Кузнецов.
– Конечно! По моему заданию они были на концерте в Филармонии, а потом сидели дома со всеми.
– Врут! – прорычал Кузнецов. – Они ночью пришли к Нине и избили её.
– Будет тебе! – Полковник недоверчиво уставился на него. – Это невозможно, да и когда бы это они успели?
– Успели! – зарычал Майор.
Мелетьев сердито фыркнул
– Да ты что. Илья! Я сам их забирал на машине из Филармонии. Какая ночь?!
– Юрий Петрович, мы же заходили к ней, – Глеб пожал плечами. – Хотели позвать с собой на концерт. Два парня на концерте симфонической музыки без дамы, слишком привлекают внимание. Вот мы и заглянули, чтобы позвать с собой.
– Вот! – взвился Майор.
– Ничего не вот! – возмутился Ксен. – Это было в шесть вечера! Мы, между прочим, даже в квартиру не заходили. Общались на пороге. Наш психолог, простите Майор, Ваш психолог была не адекватной. У нее на площадке ещё одна квартира, там старушка живет. Думаю, она видела когда мы уходили, её окна как раз выходят во двор.
– Что значит не адекватной? Она не пьёт, – Кузнецов побагровел.
– А нам показалось, что она была изрядно навеселе, – усмехнулся Ксен.
Майор свирепо засопел, а Мелетьев нахмурился.
– Спокойнее! У всех на Службе своя работа. Возможно, психолог экспериментирует с новыми обезболивающими и транквилизаторами. У них может быть побочка.
– Ага, экспериментирует, – насмешливо скривился Глеб. – Она что-то лепетала невнятное, всё время смеялась, а потом прогнала нас. Нам показалось, что она вообще нас не узнала. Мы поэтому-то и не стали говорить, зачем к ней зашли.
– Не ври! Она сказала, что у вас был с ней… Кхм… Сekс, – прошипел Кузнецов.
– Вы с ума сошли, господин майор! – Ксен нервно прокашлялся. – Я даже не хочу обсуждать это! Поверить не могу, что женщина… Юрий Петрович, я могу уйти? Мне кое-что надо у ребят забрать. Они для нас анализатор делали.
– Знаю, я ваши анализаторы! – взвился Майор. – Нина рассказала о вашем общении с этими сопляками. Она застала вас там полуголыми и…
– Ну и что?! Мы не заставляли её! – сердито перебил его Ксен. – Она сама предложила.
Майор замолчал и растерянно заморгал, он слишком хорошо знал Нину. Судя по поведению этих наглецов, она как-то прокололась.
Мелетьев рявкнул:
– Ксен, Глеб, о чём речь?! Объясните всё в подробностях.
– Юрий Петрович! Ей Богу! Она действительно сама попросила, – смутился Глеб и закашлялся.
Ксен криво улыбнулся.
– Более того, она сама выбрала, и только потом ей это сделали. У нас и свидетели есть.
– Что? Что сделали? – и такая мука была в голосе Майора, что Глеб решил больше не морочить ему голову.
– Татуировку, – Ксен порозовел и потер нос, чтобы скрыть улыбку, настолько ошеломленным был Майор.
– Что?! – Майор, минуту раздумывал. – Вот что, пошли к ней.
– Правильно, – Мелетьев решительно направился за ним. – В таком надо сразу разбираться.
Продолжение следует…
Предыдущая часть:
Подборка всех глав: