Нина Петровна никогда не планировала становиться бабушкой чужим детям. Так вышло само собой — тихо, незаметно, как вырастает на подоконнике герань, которую никто особо не сажал.
С Галей они жили на одной лестничной клетке уже восемнадцать лет. Дверь в дверь, как говорится. Галина Андреевна — женщина мягкая, суетливая, из тех, кто вечно что-то забывает на плите и всегда готов одолжить соль в любое время дня. Они дружили по-соседски: вместе ходили на рынок по средам, вместе ругали управляющую компанию за холодные батареи, вместе пили чай, когда на улице было особенно серо и ни туда ни сюда.
Когда к Гале переехал сын Андрей с молодой женой Светланой и маленькой Катюшей, Нина Петровна поначалу просто здоровалась с ними в лифте. Но Галя — Галя умела незаметно втянуть человека в жизнь своей семьи. То попросит посидеть с Катюшей полчаса, пока она в аптеку, то оставит у двери пакет с яблоками «с рынка, возьми, там много». Так полчаса превратились в вечер, вечер — в привычку, а привычка — в нечто большее.
Катюше тогда было три года, и она называла Нину Петровну «тётей Ниной», а потом сама, без чьей-либо подсказки, переименовала в «бабу Нину». Нина Петровна смутилась поначалу, но Галя только рукой махнула: «Да пусть, она так хочет». Когда родился Серёжа, он с первых же слов повторял за сестрой.
У самой Нины Петровны была дочь, Алёнка, которая жила в другом городе, замуж вышла поздно и детей пока не заводила. Звонила по воскресеньям, приезжала на праздники — и это было всё. Пустота, которая образовалась там, где могли бы быть внуки, заполнялась чужими детьми так постепенно, что Нина Петровна и не заметила, когда именно перестала её чувствовать.
Она учила Катюшу лепить из пластилина, читала Серёже про Чебурашку, водила их гулять в парк, пока Галя разбиралась с хозяйством, а Андрей со Светланой были на работе. Дети знали, что у бабы Нины всегда есть ирис в хрустальной вазочке на комоде, что она никогда не повышает голос и что если что-то случилось и страшно говорить маме — можно сказать бабе Нине, она поймёт.
Светлана поначалу относилась к этому спокойно. Она работала бухгалтером, уставала, и помощь соседки воспринимала как что-то само собой разумеющееся. Благодарила вежливо, иногда приносила к чаю что-нибудь магазинное. Но со временем в этой вежливости появился какой-то холодок.
Нина Петровна заметила это не сразу. Сначала — по мелочам. Светлана стала сама забирать детей из садика, хотя раньше просила соседку. Потом перестала отвечать на сообщения быстро — отвечала, но через несколько часов, коротко. Потом однажды сказала Кате при Нине Петровне: «Мы уже поели, не надо брать у чужих людей».
Это «у чужих людей» повисло в воздухе.
Катюша ничего не поняла — она продолжала жевать ирис и рассматривать картинку в книжке. А Нина Петровна поняла всё.
Вечером она рассказала Гале. Та принялась оправдываться за невестку — дескать, Света устала, нервничает, у них с Андреем какие-то свои трудности, не обращай внимания. Нина Петровна кивала и пила чай, но внутри что-то сжалось и не хотело разжиматься.
Она не обиделась. Точнее, старалась не обижаться — говорила себе, что Светлана права по-своему. Это её дети, её семья, её право решать, кто рядом с детьми, а кто нет. Нина Петровна чужая. Она это знала и раньше — просто как-то забывала.
Настоящий разлом случился в четверг, в конце октября, когда на улице лил дождь и Катюша пришла к ней в слезах — сама, позвонила в дверь и стояла на пороге в расстёгнутой куртке, мокрая по плечи.
— Баба Нина, я не хочу домой. Мама опять кричала.
— На тебя кричала?
— На всех. И на меня тоже. Я хочу у тебя жить.
Нина Петровна впустила её, закутала в плед, поставила греться чай. Позвонила Гале — та сразу прибежала, перепуганная. Потом пришла Светлана — бледная, с поджатыми губами.
— Катя, домой, — сказала она тихо, но так, что дочь сразу перестала плакать.
— Мам, я не хочу…
— Катя.
Девочка встала. Уже у двери обернулась и посмотрела на Нину Петровну так, как смотрят, когда очень хотят, чтобы их остановили. Но Нина Петровна только погладила её по голове и сказала:
— Иди, Катюша. Мама ждёт.
Светлана уходила молча. На Нину Петровну не смотрела.
Назавтра Галя пришла с видом человека, которому поручили передать неприятную новость.
— Нин… Света говорит, что Катя слишком привязалась. Что это нехорошо. Что она своей маме говорит «хочу к бабе Нине», а это… ну, ты понимаешь.
— Понимаю, — сказала Нина Петровна.
— Она не злая, ты же знаешь.
— Знаю, Галь.
— Она просто хочет, чтобы дети больше к ней тянулись. Она переживает, что она мать — а они…
— Галь, я всё понимаю, — повторила Нина Петровна. — Не объясняй.
Галя уходила с виноватым видом. Нина Петровна закрыла дверь и долго стояла в прихожей, глядя на детские рисунки, которые Катюша нарисовала и отдала ей ещё летом, — они висели на холодильнике, прихваченные магнитами. Домик, кот, солнышко с кривыми лучами. Сверху детским почерком: «Бабе Нине».
Она не стала их снимать.
Несколько недель она держалась в стороне. Не напрашивалась, не предлагала помощь. Здоровалась в лифте — вежливо, спокойно. Когда Серёжа однажды выбежал в коридор и потянул её за руку со словами «баба Нина, пойдём к нам», она присела перед ним и тихо сказала, что сегодня не может, в другой раз. Серёжа надулся и ушёл, а Нина Петровна вернулась в квартиру и долго сидела у окна, глядя на мокрый двор.
Разговор со Светланой случился сам собой — в субботу, у почтовых ящиков внизу. Они столкнулись нос к носу, деваться было некуда.
— Светлан, — начала Нина Петровна, — я хочу сказать вам кое-что. Можно?
Светлана кивнула — настороженно.
— Я никогда не хотела занять ваше место. И не занимала. Я просто любила ваших детей — так, как умею. Но я понимаю, что переступила какую-то черту. Не специально, но переступила. Поэтому я отошла.
Светлана молчала.
— Вы хорошая мать, — добавила Нина Петровна. — Я это вижу. Дети к вам тянутся — просто им сейчас этого не хватает слов объяснить.
Светлана подняла глаза.
— Я не хотела говорить вам «чужие», — произнесла она неожиданно. — Это вышло само. Я потом сто раз думала об этом.
— Ничего, — сказала Нина Петровна. — Я и правда чужая. Это факт.
— Это не совсем так.
Они помолчали. Где-то хлопнула дверь подъезда, пахнуло холодным ноябрьским воздухом.
— Можно я иногда буду брать их к себе? — спросила Нина Петровна. — Не часто. Когда вы скажете, что можно.
Светлана кивнула — медленно, но кивнула.
Жизнь постепенно вошла в новую колею. Нина Петровна больше не приходила сама — ждала, когда позовут. Катюша по-прежнему называла её бабой Ниной, Серёжа прибегал показать новую машинку или рассказать что-то важное, известное только ему одному. Светлана иногда заходила вместе с ними — садилась на краешек дивана, пила чай, молчала или говорила о чём-то незначительном. Это была другая близость — осторожная, на расстоянии вытянутой руки. Но всё же близость.
Той прежней лёгкости уже не было. Нина Петровна это чувствовала — и, наверное, Галя тоже чувствовала, хотя вслух не говорила. Что-то изменилось, как меняется воздух после грозы: вроде посвежело, вроде лучше стало, но ты помнишь, как было до.
В один из вечеров Катюша, уже укладываясь домой, вдруг обняла Нину Петровну крепко, по-настоящему, как обнимают только тогда, когда не нужно объяснять зачем.
— Баба Нина, ты моя любимая соседка, — сообщила она серьёзно.
— И ты моя любимая, — ответила Нина Петровна.
Катюша убежала. Нина Петровна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и улыбнулась — сама себе, в тихую пустую прихожую.
Соседка. Пусть так. Это тоже кое-что значит.