Нина Павловна встала в половине шестого, как и каждый год накануне Светлого воскресенья. За окном ещё темно, воробьи только начинают перекликаться, а она уже стоит у плиты в старом фланелевом халате и смотрит, как закипает вода в большой кастрюле.
Яйца она купила ещё в четверг — три десятка, с запасом. Крашеные будут в луковой шелухе, как делала её мама, и бабушка, и, наверное, прабабушка тоже. Этот запах — чуть горьковатый, земляной — для Нины Павловны и был запахом праздника.
На холодильнике уже третий день висел листочек с планом: кулич — готов, пасха — в холодильнике застывает, холодец — с ночи схватился. Оставались салаты, буженина и, конечно, крашенки.
Она любила это утро. Тихое, своё. Пока никого нет, пока телефон молчит, пока весь дом принадлежит только ей и этому запаху из кастрюли.
Дочь Светлана должна была приехать с мужем и внучками к двенадцати. Сын Антон обещал подтянуться позже — он жил через весь город, с пробками не угадаешь. Ещё звонила соседка Зинаида, говорила: «Нин, если позовёшь — приду, одной за столом сидеть тошно». Нина Павловна, конечно, позвала.
Она нарезала зелень, сварила яйца, обтёрла их полотенцем — горячие, в рыжих прожилках от луковой шелухи, красивые. Выставила кулич на блюдо, обсыпала глазурью, воткнула бумажную розочку сверху. Потом долго стояла, смотрела на стол и думала: надо бы цветов купить. Ветка сирени или хоть тюльпаны. Праздник всё-таки.
В десять она уже накрыла всё, кроме горячего. Скатерть — белая, с вышивкой, которую она берегла только для таких дней. Тарелки — праздничные, с синим ободком. Хрустальные рюмки, которые достались от свекрови и стояли в серванте остальные триста шестьдесят четыре дня в году.
Позвонила Светлана. Нина Павловна взяла трубку с хорошим настроением.
— Мам, ты не сердись только... — начала дочь, и у Нины Павловны что-то ёкнуло внутри. Этот голос она знала. Этот голос означал «планы изменились».
— Лена температурит с ночи. Тридцать восемь и два. Мы никак, мам. Не можем же с больным ребёнком в гости...
— Да конечно, Света, что ты. Как она?
— Да ничего страшного, наверное. Просто зубы или снова уши — не поймёшь с ними. Ты не расстраивайся, мы на следующей неделе приедем обязательно.
Нина Павловна сказала «конечно, приезжайте», пожелала Ленке скорейшего выздоровления и положила трубку.
Она постояла минуту у окна. Потом поправила вилку на столе, которая и так лежала ровно.
Антон написал в половине двенадцатого. Не позвонил — написал, что уже как-то проще, меньше неловкости. «Мам, прости, не получится. Серёга позвал на шашлыки на дачу, давно собирались, неудобно отказывать. Ты же понимаешь. С праздником тебя! Христос воскресе!»
Нина Павловна прочитала сообщение, поставила телефон на стол экраном вниз и пошла на кухню долить чаю.
Зинаида позвонила сама, без напоминания.
— Нин, я вот что хотела сказать... Племянница из Рязани нагрянула, без предупреждения, как всегда. С детьми. Я их одних не оставлю, ты же понимаешь. Может, к тебе вместе зайдём?
Нина Павловна представила Зинаидину племянницу, которую видела однажды — громкую, стремительную женщину, которая говорила без пауз и везде оставляла за собой маленький беспорядок.
— Зин, не надо, правда. У меня и так места не хватит.
Места было, конечно, достаточно.
Она повесила трубку и долго смотрела на накрытый стол. Восемь тарелок. Кулич в центре. Крашенки в плетёной корзинке. Буженина, нарезанная тонко, как она любила. Холодец уже вынут из холодильника — пусть дойдёт. Оливье, «мимоза», и ещё какой-то салат с фасолью, который она увидела в интернете и решила попробовать.
Стол был накрыт на восемь человек.
Нина Павловна присела на край стула, того самого, что с краю, — не на своё место, а как-то сбоку, будто она здесь гость. За окном светило апрельское солнце. В форточку влетал запах прогретого асфальта и чьей-то жарящейся картошки. Где-то далеко звонили колокола — наверное, от Никольской церкви, там всегда долго звонят на Пасху.
Она вдруг вспомнила, как лет двадцать назад этот стол трещал от народу. Покойная мама приезжала с тётей Машей. Дети были маленькими, шумными, носились по квартире, роняли что-то и сразу делали круглые виноватые глаза. Муж Николай резал кулич с серьёзным видом, будто совершал обряд. Все перебивали друг друга. Соседи заходили без звонка — так было принято. Потом пили чай до позднего вечера, и никто не торопился.
Сейчас все торопятся. Всегда.
Она встала, взяла одну крашенку из корзинки, покатала по ладони. Тёплая, гладкая. Хорошо покрасилась — ровный, глубокий цвет. Мама говорила, что чем темнее, тем больше счастья в доме. Наверное, это была просто красивая примета, но Нина Павловна каждый год старалась выдержать яйца в луковом отваре подольше.
В час дня она поняла, что ждать больше некого.
Можно было обидеться. Можно было написать детям что-нибудь колкое — что-то про «я всё понимаю» таким тоном, чтобы было ясно: не понимает. Можно было позвонить подруге Гале и пожаловаться.
Но она почему-то не хотела ничего из этого.
Нина Павловна сходила в комнату, переоделась в нормальное платье — не то, что надевают по будням, а то, синее, с белым воротником, которое шло к её серебряным волосам. Причесалась. Нашла в шкатулке серёжки, которые подарил Николай на тридцатипятилетие.
Потом вернулась к столу, налила себе в хрустальную рюмку немного кагора и поставила напротив себя блюдце с кусочком кулича.
— Христос воскресе, — сказала она вслух. Негромко. Просто так.
Кагор был сладким и густым, как и должен быть на Пасху. Кулич — мягким, с изюмом, который она вымочила заранее в коньяке. Буженина таяла во рту.
Она ела не торопясь, смотрела в окно на ветку черёмухи, которая уже начинала белеть. Мысли были какие-то негромкие, без обид. Да, одна. Да, стол на восемь человек. Но кулич хорош, и день солнечный, и колокола ещё слышны, если прислушаться.
Потом она убрала лишние тарелки, накрыла салаты плёнкой и начала раскладывать всё по контейнерам. Светлане — отдельно, побольше, там же две девочки. Антону — буженины кусок и холодца, он любит. Зинаиде через стенку — кулич и крашенки, она одна, ей много не надо.
Часа через три позвонила Светлана.
— Мам, Ленка уснула, температура спала. Слушай, а может, мы к вечеру заскочим? Хоть ненадолго.
— Заскакивайте, — сказала Нина Павловна просто. — Я холодец не убирала, он хорош.
— Ты не сердишься?
— Нет, Свет. Чего сердиться.
Она и правда не сердилась. Что-то за этот тихий час за праздничным столом — одна, в синем платье, с рюмкой кагора — как-то улеглось внутри и перестало болеть.
Светлана приехала в шесть, с мужем Димой и обеими девочками. Ленка была бледноватой, но уже бегала и требовала самую красивую крашенку. Дима сразу прошёл на кухню и сказал, что от холодца не откажется. Младшая внучка Соня залезла к Нине Павловне на колени и начала рассказывать про котёнка, которого им обещали завести, но всё не заводят.
Антон написал вечером: «Мам, прости. Был неправ. На следующей неделе заеду, привезу тебе тех пирожных, что ты любишь».
Нина Павловна написала в ответ: «Жду. И не нужно пирожных, лучше сам приезжай».
Зинаида зашла уже почти в восемь, племянница уложила детей и они с Зиной добрались наконец. Сели за стол остатки доедать, и Зинаида сказала, что такого кулича она сто лет не ела, и это не было преувеличением — она говорила искренне.
Когда все разошлись и Нина Павловна осталась убирать посуду, она вдруг поняла, что день получился хорошим. Не таким, как задумывалось с утра, — без торжественного обеда в полдень, без полного стола, без всего по плану. Другим. Но хорошим.
Она вымыла хрустальные рюмки и поставила их обратно в сервант. До следующего праздника.
На столе осталась одна крашенка — самая тёмная, самая красивая. Нина Павловна взяла её в руки, улыбнулась чему-то своему и поставила на подоконник. Пусть стоит. На счастье.