Смерть — штука неотвратимая, но уж очень неудобная своей внезапностью. Крестьянину, обремененному хозяйством, надо было знать, когда собирать последний сноп, купцу — завершать сделки, а старикам — шить смертную рубаху. Поэтому наши предки подошли к вопросу со всей дотошностью: выработали целую систему знаков, гаданий и «диагнозов», которые должны были если не назвать точную дату, то хотя бы предупредить: «Пора собираться».
Пернатые синоптики и ползающие предсказатели
Самый ласковый способ узнать будущее — спросить у кукушки. Весной её кукование мерило годы жизни. Этнограф Ю. Дмитриев уточняет нюанс: к середине лета, когда песня кукушки укорачивается, девушки меняли вопрос: «Сколько лет свадьбы ждать?» — видимо, логика была железной.
Птицы вообще играли роль вестников. Если лесная птица (ворон, сова, филин) залетала в деревню или в окно, ждали покойника. Универсальным «предсказателем» считалась божья коровка. Ее клали на ладонь и задавали сакраментальный вопрос: «Жить мне или помереть?» Взлетела вверх — к долголетию, упала вниз — к близкой кончине.
Тревожные сны и бытовые знаки
Сны толковали буквально. Универсальный символ смерти — выпавший зуб. С кровью — к смерти кровного родственника, без крови — друга или дальнего знакомого. В карельском Водлозерье верили: если приснился покойник, который подметает пол и говорит «Буду ждать», значит, срок — полгода. Провалившаяся крыша во сне тоже не сулила ничего хорошего.
А вот что происходило наяву. Муха зимой в избе — верная примета скорого покойника. Бабочка в доме считалась душой умершего, пришедшей за родственником. Собака, воющая мордой в пол, или птица, бьющаяся в окно, — все это считывалось как недвусмысленные сигналы.
Диагностика от сельского фельдшера
Когда в доме оказывался тяжелобольной, в ход шла «скорая диагностика». В Карелии практиковали обряд с топором: родственник забирался на чердак и со словами «Жить — так поправляйте, умереть — так умри!» вонзал топор в бревно. Если топор падал — ждали смерти, если держался — больной выздоравливал или долго мучился в агонии.
Ещё один способ: сильно прижимали ноготь и смотрели, как быстро белое пятно возвращает цвет. Медленно — человек считался «не жильцом». А вот самый верный признак скорой кончины (в течение суток) — это «восковой» заострившийся или перекосившийся нос и мелкая дрожь, которую называли «предсмертным родимцем». Увидев такое, человека накрывали рыболовной сетью, под голову клали икону и ждали.
Магия и поздние увлечения
Не обходилось без гаданий. На Рождество за праздничным столом следили: есть ли у сидящих тень от свечи? Отсутствие тени предрекало скорую смерть. В Васильев вечер гадали на ложках с водой — если застывшая вода образовывала углубление, обладателя ложки ждал покойник. Гадали на воске: расплавленный воск лили в воду. Увидеть в фигуре силуэт дикого леса, креста или могилы — к смерти. С той же целью открывали наугад Псалтырь — и если попадались строки о болезнях или похоронах, все было ясно.
С середины XIX века в моду вошли спиритические сеансы — «столоверчение». Духов вызывали даже на заводах: комсомолки в советское время выспрашивали у них не о смерти, а о женихах. Работали в деревнях и цыганки — монетка, бобы, карты Таро. Карта Смерти в раскладе или остроконечная родинка на теле сулили несчастья и раннюю кончину.
Вместо эпилога
Вся эта мешанина из языческих суеверий, христианских обычаев и натуралистических наблюдений была для крестьянина не игрой в угадайку, а насущной необходимостью. Знать, когда позвать священника для последнего причастия, успеть простить долги и подготовить душу. Так что «диагностика» работала не хуже современной, пусть и с поправкой на магическое мышление.