— Валя! Валентина! Ты где там прячешься?
Нина Семёновна распахнула дверь кухни так, что магнитик с Сочи едва не слетел с холодильника.
— Здесь я, мама. — Валя не обернулась. Продолжала чистить картошку над раковиной.
— Здесь она! — Нина Семёновна обвела кухню взглядом, будто искала улики. — А почему плита не включена? Уже шесть вечера!
— Потому что картошка ещё не почищена.
— Ну и что? Я бы уже давно включила. Пока чистишь — плита греется. Логику в школе проходила?
Валя отложила нож. Медленно. Аккуратно.
— Мама, ты приехала в гости или проверять?
— Я приехала к сыну! — Нина Семёновна воздела руку, будто призывала небеса в свидетели. — А сына нет, ты тут одна колупаешься, и ужина в помине нет!
— Андрей будет в семь.
— В семь! А если раньше придёт? Голодный, уставший — а на столе что? Сырая картошка?
С этими словами она прошла к холодильнику, открыла и уставилась внутрь с видом следователя.
— Это что такое?
— Творог.
— Вижу, что творог. Почему открытый стоит?
— Утром ела.
— Открытый творог киснет за три часа. Знаешь об этом?
— Мама, он в холодильнике стоит.
— И что? Думаешь, холодильник его законсервирует? — Нина Семёновна захлопнула дверцу. — Нет, ну ты посмотри. Холодильник у неё всё спасёт. Это ж надо такое придумать.
Валя включила воду. Погромче.
— Ты специально шумишь, чтобы меня не слышать!
— Нет, я картошку мою.
— Между прочим, картошку надо мыть ДО того, как чистишь. А не после. Хоть раз в жизни делала правильно?
Валя выключила воду. Повернулась. Посмотрела на свекровь спокойно — тем спокойствием, которое даётся только после восьми лет тренировок.
— Нина Семёновна. Хотите чаю?
— При чём тут чай! Я о картошке говорю. Порядок есть порядок. Сначала моешь, потом чистишь, потом варишь. А ты всё наоборот.
— Картошка получается одинаковая.
— Ничего не одинаковая! Грязь под ножом остаётся!
— Нина Семёновна, я тридцать два года так чищу.
— Вот именно! Тридцать два года неправильно! — Свекровь торжествующе подняла палец. — Я ещё тогда говорила. Помнишь? Только замуж за Андрюшу вышла, я пришла, смотрю — чистит как попало. Говорю: сначала мой. А ты что ответила?
— Не помню.
— «Мне так удобнее»! — Нина Семёновна изменила голос, передразнивая. — Удобнее ей! Удобство — не критерий!
Валя снова взяла нож. Картошка. Кожура. Ведро. Методично.
— Нож тупой, — сообщила свекровь, присаживаясь за стол. — Дай точилку, покажу как надо.
— Нож нормальный.
— Нормальный? Смотри, как мучаешься!
— Я не мучаюсь.
— Мучаешься, просто не замечаешь. Привыкла к трудностям. Это нехорошо, между прочим.
Валя поставила кастрюлю на плиту. Включила.
— Вот! — Нина Семёновна указала на конфорку. — Теперь включила. А раньше бы включила — уже кипело.
— Кипеть ещё рано.
— Принцип важен
Андрей появился без двадцати семь. Поставил сумку в коридоре, заглянул на кухню — и сразу всё понял по Валиной спине.
— Мам, ты давно приехала?
— Да уж полтора часа сижу! Жду! — Нина Семёновна обняла сына. — Похудел?
— Нет.
— Похудел. Вот здесь. — Она похлопала его по щеке. — Валя тебя не кормит?
— Мама.
— Что «мама»? Смотрю — в холодильнике шаром покати, картошку чистит в полседьмого…
— Всё нормально.
— Тебе нормально. Мне смотреть больно.
Валя разложила картошку по тарелкам. Молча. Поставила на стол.
— Мало, — сказала Нина Семёновна.
— Мне хватит, — ответил Андрей.
— Говоришь так, чтобы не расстраивать. Я тебя знаю.
— Мам. Просто не голодный. Мы с коллегами обедали.
Нина Семёновна посмотрела на картошку, потом на Валю.
— Тогда зачем вообще готовила?
Валя подняла взгляд. Медленно.
— Потому что мы с Андреем ужинаем дома.
— А если он уже поел?
— Значит, поест меньше.
— Или вообще не поест! Время, продукты потрачены!
— Нина Семёновна. — Голос у Вали стал тихим. Это был нехороший знак, но свекровь его никогда не замечала. — Мы живём здесь. Это наш ужин. Я его готовлю каждый день, независимо ни от чего.
— Ну и зря.
— Мне так удобнее.
— Опять удобнее! Восемь лет, а всё своё твердишь!
Андрей положил вилку. Посмотрел на мать.
— Мам. Расскажи лучше, как Зинаида Петровна.
— Поссорились.
— Давно?
— На прошлой неделе. — Нина Семёновна тут же оживилась. — Говорит, неправильно её кактус поливала. Я же смотрела за ним, пока она в санатории. Два раза за месяц!
— Кактусам обычно хватает раза в месяц. Или реже, — осторожно сказал Андрей.
Нина Семёновна замолчала.
— Что?
— Для кактуса два раза — это часто.
— Откуда знаешь?
— Читал.
— Читал! — Она подумала секунду. — Ну и что? Кактус живой же!
— Ты говорила, пожелтел.
— Немного. Но живой! Зинаида из-за пустяка скандал. Я от чистой души поливала!
— Понимаю, — сказал Андрей.
— Вот! Сын понимает. — Она кивнула в сторону Вали. — А некоторые думают, что я всё назло.
— Я так не думаю, — сказала Валя.
— Думаешь.
— Нина Семёновна, правда не думаю.
— По глазам вижу.
Валя встала, пошла к чайнику.
— Чай будете?
— Буду. Покрепче. И без пакетиков. Заварной есть?
— Нет.
— Как нет? Я же привозила в прошлый раз!
— Закончился.
— За два месяца? На двоих?
— Мы много пьём.
— Привожу, пьёте, не пополняете. Хорошо устроились.
Валя поставила кружку с пакетиком перед свекровью.
— Я же сказала — без пакетика.
— Другого нет.
— Ну и чаем тогда не называй.
Нина Семёновна отпила глоток.
— Слабый.
— Я заварила крепче обычного.
— Мне виднее, слабый или нет.
Помолчали. За окном загудела машина. Нина Семёновна поставила кружку и вдруг сказала:
— Я Андрюше квартиру хочу переписать.
Валя медленно подняла голову.
Андрей перестал жевать.
— Какую квартиру? — спросил он.
— Нашу. Где я живу. Двушку на Садовой. — Нина Семёновна сказала это спокойно, как о давно решённом деле. — Мне уже шестьдесят восемь. Надо оформить, пока голова варит.
— Мам, зачем сейчас об этом?
— Вот именно — сейчас. Пока всё хорошо. — Она посмотрела на Валю. — Я к нотариусу уже сходила. Узнала, что надо.
Валя поставила чашку на блюдце. Ровно.
— Нина Семёновна, это ваше дело.
— Моё, — согласилась та. — Только я хочу, чтобы ты знала: квартира будет на Андрее. Не на вас обоих. На нём одном.
В кухне стало тихо. Даже чайник перестал булькать.
— Мам, — сказал Андрей. — Мы с Валей — семья.
— Семья, — повторила Нина Семёновна. — Пока семья. А жизнь — она разная бывает.
— Что это значит?
— Ничего не значит. Просто я мать, и я решаю, как оформлять своё имущество.
— Никто не спорит, — сказал Андрей.
— Валя молчит. — Нина Семёновна посмотрела на неё. — Ты что думаешь?
— Я думаю, это ваше решение.
— И всё?
— И всё.
Нина Семёновна, кажется, ждала другого. Возражений, обиды, слёз — чего угодно, за что можно было бы уцепиться. Но Валя просто взяла тарелки и пошла к раковине.
— Странная ты, — сказала свекровь ей в спину.
— Наверное.
— Другая бы в крик.
— Я не другая.
Андрей вышел в коридор. Валя слышала — набирает кому-то. Негромко, но различимо: — Потом перезвоню, мама здесь…
Нина Семёновна встала. Подошла к раковине. Встала рядом с Валей — плечо в плечо, как будто сейчас будет помогать мыть посуду. Но руки не протянула.
— Ты на меня обижаешься, — сказала она.
— Нет.
— Обижаешься. Из-за квартиры.
— Нина Семёновна, я правда нет.
— Тогда почему молчишь?
Валя выключила воду. Вытерла руки о полотенце. Обернулась.
— Потому что вы правы.
Нина Семёновна моргнула.
— Что?
— Это ваша квартира. Вы её заработали. Вы имеете право оформить её как хотите. — Валя говорила ровно, без выражения, глядя куда-то мимо. — Вы правы насчёт квартиры. И насчёт картошки, может, тоже правы. И насчёт творога. И насчёт чая. Вы всегда правы, Нина Семёновна.
— Не всегда, — неожиданно тихо сказала та.
— Часто.
— Валя. — Свекровь помолчала. Потёрла пальцы о край фартука — старая привычка, Валя за восемь лет её хорошо выучила. — Я не потому, что тебя не люблю. Ты думаешь, я тебя не люблю?
— Я не думаю об этом.
— Вот! — Нина Семёновна даже чуть повысила голос. — Не думаешь! А надо думать! Я прихожу, смотрю, говорю — потому что мне не всё равно. Понимаешь? Если бы всё равно было, я бы молчала.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. — Она отошла к столу, опустилась на табуретку. — Андрюша у меня один. И вы у меня одни. Больше нет никого. Зинаида — и та теперь с кактусом своим. — Голос стал суше. — Я говорю про картошку, про нож — потому что больше не про что. Понимаешь? Если я молчу, значит, мне совсем плохо.
Валя посмотрела на неё.
Нина Семёновна сидела прямо, руки на коленях. Лицо — обычное, упрямое. Только пальцы всё мяли край фартука.
— Насчёт квартиры я подумаю, — сказала свекровь. — Может, на вас обоих оформлю. Ещё не решила.
— Как хотите.
— Хватит «как хотите». Скажи, как тебе надо.
— Мне надо, чтобы вы приезжали и не проверяли, правильно ли я чищу картошку, — сказала Валя.
Нина Семёновна открыла рот.
Закрыла.
Снова открыла.
— Ты неправильно чистишь.
— Нина Семёновна.
— Ну неправильно же!
— Хорошо. Пусть неправильно. Но это моя кухня. Мой нож. Моя картошка.
Они смотрели друг на друга. Долго. Потом Нина Семёновна медленно кивнула.
Не согласилась. Просто кивнула.
Андрей вернулся в кухню. Посмотрел на мать, на Валю, на нетронутый чай.
— Всё нормально?
— Нормально, — сказала Валя.
— Нормально, — эхом повторила Нина Семёновна. И добавила: — Чай у вас всё равно слабый.
Андрей засмеялся. Неожиданно — коротко и искренне.
В десять вечера он вызвал маме такси.
— Рано ещё.
— Тебе долго ехать, мам.
Она надела пальто. Застегнула пуговицы. Правую перчатку, левую. Уже в дверях обернулась к Вале:
— Точилку привезу на той неделе.
— Спасибо.
— Нож наточишь — легче чистить будет. В любом порядке.
Она ушла. Валя закрыла дверь. Постояла. Потом зашла на кухню, взяла недоеденную картошку и доела прямо над раковиной — без тарелки, без вилки.
Андрей зашёл следом.
— Ты в порядке?
— Да. — Валя поставила кастрюлю обратно. — Слушай, а кактусы правда редко поливают?
— Раз в две-три недели. Максимум.
Она подумала.
— Надо Зинаиде Петровне сказать. Жалко кактус.
Андрей обнял её сзади, подбородком уткнулся в макушку.
— Ты знаешь, что ты самая терпеливая женщина в мире?
— Нет, — сказала Валя. — Просто я чищу картошку правильно.