Живу в девятиэтажке, как все. Подъезд пахнет кошками и чьим-то борщом, лифт ломается раз в неделю, соседи сверху сверлят по воскресеньям. Я родился здесь, в этом районе, в этой панельной коробке, и мне уже всё равно, что я русский. Я просто живу. Встаю, хожу с тростью, покупаю хлеб в магазине у Рустама, слушаю, как бабки на лавочке обсуждают, кто с кем спит. Приходит приятель. Узбек. Мы знакомы сорок лет — вместе в песочнице ковырялись, потом в школе, потом он уехал в Россию, вернулся, женился, работает водителем. Сидим на кухне, пьём чай, я смотрю на него, он на меня. И вдруг вылетает: «Слушай, я похож на русского? Он смеётся. Говорит: «Ты похож на человека с тростью, который задаёт странные вопросы». Но я серьёзен. Мне правда важно. Потому что я смотрю в зеркало и не вижу там русского. Вижу узбека со светлой кожей. Вижу человека, который родился здесь, но четырнадцать лет прожил в России — и так и не стал там своим. Там меня называли узбеком. Я больше люблю плов, чем борщ. На узбекском ругаться начал ещё в детском саду. Я свой. Но где-то внутри всё равно живёт какая-то Москва из нулевых — двор с облупленной краской, гул вечерних машин, чужая жизнь, которую я помню, но так и не смог сделать своей. Он допил чай, посмотрел на меня, сказал: «Ты похож на дурака, который придумывает себе проблемы». И вышел. А я остался на кухне, сижу, смотрю в окно. На улице дети играют, кричат по-узбекски, где-то играет музыка, пахнет самсой. Я закрываю глаза и слышу русскую речь. Открываю — нет, показалось. Тихо. Значит, я всё-таки не как все. Но мне уже лень это доказывать даже себе. Трость, глаз, спина — вот моя национальность. Остальное придумали, чтобы было о чём спрашивать друзей, которые заходят выпить чай.
