Вторжение 1812 года стало для Наполеона не просто военной катастрофой — оно разрушило его картину мира. Привыкший просчитывать противников как шахматные фигуры, здесь он столкнулся с логикой, которую его гений так и не смог разгадать. Несколько открытий стали для него самыми горькими.
Тактика отступления: война без правил
Европейские армии дрались за города. Русские уходили, не принимая генерального сражения. Барклай де Толли отступал, Кутузов продолжил ту же линию. Французы брали Витебск и Смоленск — и находили пепелища. Запасы сожжены, население ушло.
«Мои полки, изумленные тем, что после стольких трудных и убийственных переходов плоды их усилий от них постоянно удаляются, начинали с беспокойством взирать на расстояние, отделявшее их от Франции», — признавал император уже на острове Святой Елены.
Стены, не поддающиеся ядрам
Наполеон описывает эту картину с почти оскорбленным недоумением: «Я употребил весь артиллерийский резерв для пробития бреши в куртине, но тщетно — ядра наши застревали в неимоверно толстых стенах». Смоленский кремль выдержал то, от чего пали твердыни Европы. Победитель при Аустерлице, привыкший вскрывать любую крепость, наткнулся на русскую архитектуру, построенную с запасом прочности, перекрывавшим любые расчеты.
Город-призрак и «скифский огонь»
Наполеон ждал депутацию с ключами. Он не дождался никого. «Такая весть поразила Наполеона. Всюду его встречали как триумфатора, а здесь царило гробовое молчание». Но шок только начинался. Москва вспыхнула в ту же ночь. Французы тушили, русские поджигали снова.
«Москва превратилась в огненное море», — записал Наполеон. Но не это поразило его по-настоящему. А то, с каким лицом это делали русские. Генерал Коленкур передает его слова после встречи с пойманными поджигателями: «Один из них, когда его вели на расстрел, крикнул мне: "Ты можешь убить меня, француз, но Россию — никогда!" И засмеялся!». Смех перед лицом смерти — это Наполеон не просчитывал.
Народ, отказавшийся быть освобожденным
Завоеватель Европы был уверен: стоит войти в Москву — и крестьяне встретят его как освободителя. Этому не суждено было случиться. Крепостные не только не бунтовали, но и жгли собственный хлеб, уходили в леса, убивали фуражиров. Наполеон с удивлением отмечал: освобождать русских крестьян не имеет смысла — они не проявляют к нему никакого интереса.
К концу кампании его отношение переменилось кардинально. На острове Святой Елены он произнесет знаменитую фразу: «Если бы у меня была русская армия, я бы завоевал мир». В этом признании — смесь горечи и запоздалого уважения. Победитель Европы понял: он воевал не с армией и не с царем. Он столкнулся с цивилизацией, у которой совершенно другая шкала ценностей. И на этой войне его арифметика побед дала сбой.