Галина Петровна сидела на кухне и гладила ладонью клеёнку. Двадцать семь лет в этой квартире — каждая трещинка на потолке знакома, каждый скрип половицы привычен. Она любила этот дом так, как любят живого человека — с его недостатками, шрамами и тёплым дыханием батарей зимой.
Телефон зазвонил. Максим. Она заулыбалась ещё до того, как поднесла трубку к уху.
— Мам, привет. Как ты?
— Хорошо, сынок. Вот сижу, думаю. Скучаю по тебе.
— Я тоже. Слушай, тут у нас тепло уже, двадцать градусов. Ты бы приехала хоть на неделю?
— Приеду, Максимка, обязательно. Вот только с квартирой разберусь.
Она положила трубку и долго смотрела на фотографию на холодильнике — маленький Максим на велосипеде, Андрей рядом, придерживает за сиденье. Было же время. Было же всё настоящее.
Андрей уехал первым — почти год назад. Купил дом на юге, позвонил, сказал коротко: «Тут хорошо, Галя. Продавай квартиру и приезжай». Она кивнула в трубку, хотя он не мог этого видеть. Она всегда кивала. Всегда соглашалась.
Покупатели не находились. Галина терпеливо показывала квартиру, объясняла, ждала звонков. Месяц, два, пять. Андрей звонил реже. Сначала каждый день, потом через два, потом раз в неделю.
— Андрюш, я тут тюль купила. Белый, с узором. Как думаешь, подойдёт к южным окнам?
— Да, наверное. Мне некогда, Галь, я теплицу достраиваю.
— Хорошо. Я ещё саженцы роз заказала, «Глория Дей». Помнишь, ты говорил, земля там жирная?
— Угу. Ладно, всё, созвонимся.
Она не обижалась. Мужчина занят, обустраивает дом, устаёт. Она понимала. Она всегда всё понимала — в этом была её сила и её слабость.
Прошло девять месяцев. Галина отправила на юг три посылки: тюль, семена, кухонные полотенца с вышивкой. Андрей принял всё молча. Благодарил скупо, торопливо, будто отмахивался.
— Ты саженцы получил? — спросила она однажды вечером.
— Получил. Посадил уже. Соседка помогла, она тут в земле разбирается хорошо.
— Соседка?
— Да, рядом живёт. Нормальная женщина. Подсказала, где лучше грушу поставить.
— Ну и хорошо, что помогают. Я рада.
Она действительно была рада. Человеку нужны люди вокруг — это нормально. Она не из тех, кто ревнует к каждой юбке.
Через неделю позвонила снова. Андрей не взял трубку. Перезвонил через три часа.
— Извини, Галь. Был занят. Мы тут с Ниной Викторовной — это соседка — забор чинили между участками.
— Вместе чините? — Галина слегка улыбнулась. — Это же ваш общий забор?
— Ну да. Она одна живёт, ей тяжело. Я помогаю.
— Правильно. Соседям надо помогать.
Она верила ему. Верила двадцать семь лет. И не собиралась останавливаться.
Покупатели наконец нашлись в декабре — молодая пара, тихие, вежливые. Предложили хорошую цену. Галина позвонила Максиму первому — хотела устроить Андрею сюрприз, приехать без предупреждения.
— Максим, представляешь, продаю! Наконец-то! Я думала — приеду к отцу, а он не знает. Представь его лицо!
На другом конце провода была пауза. Длинная, тяжёлая, как зимняя ночь.
— Максим? Ты слышишь?
— Мам. Сядь, пожалуйста.
— Я сижу. Что случилось?
— Мам, не продавай квартиру. Отцу ты больше не нужна.
*
Галина не заплакала. Она сжала телефон двумя руками и прижала к щеке, словно хотела вдавить его в кожу.
— Что ты сказал?
— Мам, он с соседкой живёт. Уже четыре месяца. Она к нему переехала. Я узнал случайно — заехал без предупреждения, а там...
— Что — там?
— Её вещи в шкафу. Её тапочки у двери. Её полотенце в ванной. Он даже не стал отпираться.
Галина медленно положила телефон на стол. Потом подняла снова.
— Максим, ты точно не ошибся?
— Мам, я разговаривал с ним. Он сказал, что устал ждать. Что ты всё равно не едешь. Что жизнь проходит.
— Жизнь проходит, — повторила она тихо.
— Мам, прости. Я не знал, как тебе сказать. Я два дня собирался.
— Два дня. А он четыре месяца молчал.
Она набрала номер Андрея. Он ответил сразу — видимо, ждал. Знал, что Максим расскажет.
— Галя...
— Молчи. Ты мне двадцать семь лет говорил «Галя» — и это слово было тёплым. Сейчас оно ничего не значит. Я задам один вопрос — ответь честно, хотя бы разок в жизни.
— Спрашивай.
— Когда ты строил теплицу, когда сажал мои розы, когда вешал мой тюль — она уже была рядом?
Пауза. Долгая, мерзкая.
— Галя, это не так просто...
— Да или нет?
— Да.
Галина закрыла глаза. Двадцать семь лет. Тюль с узором. Саженцы «Глория Дей». Полотенца с вышивкой — она вышивала их по вечерам, когда скучала по нему.
— Ты мой тюль на её окна повесил?
— Галя, послушай...
— Ты повесил мой тюль на окна, за которыми живёшь с другой женщиной?
— Какая разница, какой тюль? Речь не о тюле!
Злость поднялась откуда-то снизу, из живота, из самого нутра — горячая, сухая, как песок в горле.
— Ты прав. Речь не о тюле. Речь о том, что ты трус. Даже позвонить и сказать честно не смог. Четыре месяца водил меня за нос, пока я тут квартиру продавала, чтобы к тебе приехать. К тебе! А ты мне — «занят, теплицу строю». Ты не теплицу строил, Андрей. Ты строил новую жизнь. А меня — вычеркнул.
— Я не вычёркивал...
— Ты вычеркнул меня тогда, когда впервые не позвонил. И я это почувствовала, но решила — устал человек. А ты не устал. Ты просто переключился. Как канал в телевизоре.
Она нажала отбой. Встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — длинно, внимательно, жёстко.
— Ну вот и всё, Галина Петровна. Двадцать семь лет — и одна кнопка «отбой».
Она позвонила покупателям и отменила сделку. Голос не дрогнул ни разу.
*
Через месяц Максим позвонил снова. Голос был другой — живой, почти весёлый.
— Мам, я возвращаюсь.
— Куда возвращаешься?
— Домой. В Сибирь. Насовсем.
— Максим, ты серьёзно? А как же юг, море, твоя жизнь там?
— Моя жизнь не там. Я понял это, когда увидел, что отец сделал. Я не хочу так. Не хочу однажды проснуться и понять, что потерял самое важное.
— И что самое важное?
— Полина.
Галина села. Полина — подруга Максима с детства, которая уехала к нему на юг, но вернулась. Южный климат оказался ей не по здоровью — мигрени, давление, духота.
— Вы же расстались, сынок.
— Мы расстались, потому что я был болваном. Я думал — юг важнее. Море важнее. А важнее — она. Мам, мы подали заявление.
— Какое заявление?!
— В ЗАГС. Расписываемся через два месяца.
Галина рассмеялась — впервые за долгое время. Рассмеялась так, что пришлось прижать ладонь к губам.
— Максимка, ты мой. Ты мой сын. Приезжай.
Максим вернулся в феврале. Полина встречала его на вокзале — маленькая, в огромной пуховой куртке, с красным носом. Он обнял её так, что она оторвалась от земли.
Свадьбу готовили втроём. Галина шила скатерти, Полина выбирала цветы, Максим договаривался с рестораном. Было тесно, весело, шумно. Квартира снова ожила.
— Галина Петровна, — Полина подошла к ней за день до свадьбы, — я хочу вас спросить. Вы... вы не обижаетесь, что мы Андрея Николаевича не позвали?
— Нет, Полинка. Не обижаюсь.
— Максим сказал — не звать. Я не стала спорить, но мне показалось...
— Правильно показалось. Не зови. Это не злость, девочка. Это — решение. Есть вещи, которые не лечатся одним звонком.
Свадьбу сыграли зимой, по-сибирски — с морозом, хрустящим снегом и горячим чаем в термосах на улице. Полина была в белом пальто поверх платья, Максим — в тёмном костюме с шарфом, который связала Галина. Было красиво. Было честно. Было — настоящее.
Вечером Галина проводила молодожёнов в аэропорт — они летели в свадебное путешествие. Обняла обоих, помахала, развернулась. Ехала домой в тишине, не включая радио.
*
Она увидела его сразу — ещё от подъезда. Андрей сидел на большом чемодане у её двери, голова опущена. Куртка мятая, ботинки грязные, вид — потерянный.
Галина остановилась. Посмотрела на него сверху вниз.
— Встань.
Он встал. Глаза красные, лицо осунувшееся.
— Галя, я продал дом. Все деньги привёз — для Максима. Я знаю, что не имею права тут стоять. Но мне некуда идти.
— Некуда идти, — повторила она медленно. — А четыре месяца назад тебе было куда. Что случилось? Она тебя выставила?
Он не ответил. Отвёл глаза.
— Андрей. Смотри на меня. Она тебя выставила?
— Не совсем. Дом... дом оказался записан на неё. Я оформил на неё доверенность, когда покупал, потому что не мог быть на сделке лично. А она...
Галина сделала шаг вперёд. Ещё один. Встала вплотную.
— Ты оформил наш дом — на чужую женщину?
— Галя, я был... я не думал, что так получится.
— Ты не думал. Ты вообще не думал. Ни секунды. Ни разу за весь этот год.
— Она казалась нормальной...
Галина размахнулась и влепила ему пощёчину — звонкую, сухую, хлёсткую. Андрей отшатнулся, схватился за щёку. Глаза стали круглыми, как у ребёнка.
— Это за «Глорию Дей». За мои розы, которые растут теперь в её саду. За мой тюль на её окнах. За мои полотенца, которые я вышивала по ночам, потому что скучала по тебе, ты, бестолочь несчастная!
Он молчал. Стоял, прижимая ладонь к щеке, и молчал.
— Так деньги — есть или нет?
— Есть. Не все. Она отдала мне треть. Сказала — скажи спасибо, что столько.
— Треть. От нашего дома. Который мы покупали на общие. На те, что я копила двадцать лет.
— Галя, я виноват. Я знаю, что виноват. Я не прошу прощения, потому что не заслуживаю. Я просто привёз деньги и хотел оставить их тебе. Для Максима. А сам уеду. Куда-нибудь.
— Куда — куда-нибудь? К следующей соседке?
— Нет. Я не смог забыть тебя. Ни на минуту. Когда она была рядом — я думал о тебе. Когда ложился спать — видел тебя. Когда она готовила ужин — вспоминал, как ты солишь суп — всегда слишком мало.
— Не смей. Не смей сейчас быть трогательным. Ты это право потерял.
Он опустился на колени. Прямо на бетонный пол подъезда. Взял её руку и прижал к губам.
— Галя, я дурак. Старый, глупый дурак. Я всё потерял. Всё, что строил — потерял. И дом, и деньги, и тебя, и сына.
Галина стояла и смотрела на его макушку — седую, с проплешиной, которой раньше не было. Он постарел. Сильно. Ей стало больно — не за себя, а за то, что этот человек когда-то был сильным, уверенным, надёжным. И сам себя уничтожил.
— Встань с пола. Встань, я сказала.
Он встал.
— Заходи. Поживёшь в комнате Максима. Я не обещаю простить. Я не обещаю, что это будет быстро. Но ты — отец моего сына. И ты сам себя наказал лучше, чем я бы смогла.
Андрей шагнул через порог и замер. Квартира пахла свадьбой — цветами, лентами, праздником. На столе стояла ваза с белыми гвоздиками. На стене висела фотография Максима и Полины — молодые, счастливые, настоящие.
— Они поженились, — прошептал он. — Без меня.
— Без тебя, Андрей. Ты сам так решил. Не я, не Максим, не Полина. Ты. Когда выбрал чужую женщину вместо семьи.
Он заплакал. Тихо, некрасиво, с всхлипами. Галина не утешала. Прошла на кухню, поставила чайник.
— Деньги положи на тумбочку. Утром поговорим.
Он кивнул и ушёл в комнату сына. Дверь закрылась тихо.
Галина достала телефон. Набрала Максима.
— Мам? Что случилось? Мы только сели в самолёт.
— Отец пришёл. Сидел у двери на чемодане.
— Я знаю, мам. Он мне звонил. Соседка его обчистила. Дом, половину денег, даже машину. Он подписал ей всё сам, как последний...
— Максим.
— Прости. Мам, ты его пустила?
— Пустила. В твою комнату.
— Правильно сделала. Пусть поживёт и подумает. Он не злой, мам. Он слабый. А слабость — это хуже подлости. Потому что слабый человек даже сам не понимает, что разрушает.
— Когда ты стал таким взрослым, Максим?
— Когда чуть не потерял Полину. Тогда и понял.
— Лети, сынок. Не думай об этом. Я разберусь.
— Я знаю, мам. Ты всегда разбираешься.
Она положила трубку. Чайник закипел. Галина налила себе чай, села за стол и посмотрела на стену, где когда-то висел плакат любимого певца. Там осталось светлое пятно — память о чём-то прежнем, молодом, наивном.
Она отпила глоток и тихо сказала вслух:
— Ничего, Галина Петровна. Квартира — твоя. Сын — твой. Невестка — золото. А он пускай сидит и думает, куда делась его жизнь. Ты-то свою — сохранила.
Из комнаты Максима не доносилось ни звука. Андрей молчал. Впрочем, он и раньше молчал — только тогда это называлось «занят», а теперь у молчания появилось другое название. Стыд.
Автор: Ева Росс ©