Неделя, которую Игорь попросил на раздумья, растянулась в мучительную, липкую паузу. Мы жили как на минном поле. Я говорила с ним только о бытовом: «Передай соль», «Ты сегодня поздно?». Он отвечал односложно. Его взгляд стал тяжёлым, неподъёмным, он постоянно потирал мочку уха, будто пытался стереть с неё невидимую печать.
Галина Петровна, почуяв неладное, участила визиты. Теперь она приезжала не только в пятницу, но и в среду — «просто проведать, пирожков привезла». Её пироги лежали на столе нетронутыми, покрываясь лёгкой, грустной плесенью. Она смотрела на них, потом на нас, и в её глазах копилось недоумение, переходящее в подозрительность.
— Вы чего такие тихие? — спрашивала она в воскресенье за обедом, разливая свой компот. — Как мыши перед грозой. Поскандалили, что ли? Игорь закашлялся в тарелку. — Всё нормально, мам. Устали просто.
В «нормально» было столько фальши, что я чуть не поперхнулась. Галина Петровна прищурилась. Она была как старый, опытный охотник, чувствующий, что дичь вот-вот сорвётся с места.
Игорь принял решение в четверг. Без пафоса. Я мыла посуду, он стоял в дверях кухни, руки в карманах. — Ладно, — сказал он тихо. — Давай попробуем. Я выключила воду. Не обернулась. — «Попробуем» — это как? Посчитаем ещё раз? Или пойдём в банк? — Пойдём в банк, — прозвучало уже твёрже. — В субботу. Но… маме нужно сказать. В воскресенье. За ужином.
Моё сердце, которое замерло, теперь упало куда-то в пятки. Сказать. Вслух. Ей. Это было страшнее, чем подписывать кредитный договор. — Ты скажешь? — спросила я. — Мы скажем, — поправил он. И в этом «мы» была первая за долгое время крупица нашей общей, а не разделённой ответственности.
Суббота в банке прошла как в тумане. Цифры, проценты, справки. Менеджер, весёлая женщина в строгом костюме, говорила: «Поздравляю с таким важным решением!». Мы кивали, как манекены. Ключи от подаренного дома жгли карман. Эти ключи скоро станут просто металлом. Их нужно будет сдать новым владельцам.
Вечером перед роковым воскресеньем я не спала. Лежала и смотрела в потолок, повторяя про себя, как мантру: «Это наш выбор. Это наше право. Мы не делаем ей плохо. Мы возвращаем себе жизнь».
Воскресный ужин Галина Петровна, как всегда, приготовила сама. Гусь с яблоками, её фирменный. Стол был накрыт по-праздничному. Она сияла, довольная: дети наконец-то вышли из своей немоты, оценили её труды. — Ну вот, правильно, — говорила она, подкладывая Игорю лучший кусок. — А то ходили, будто на похоронах. Надо просто хорошо покушать.
Мы ели почти молча. Гусь был сухим и пресным, но я прожёвывала каждый кусок, как будто это была последняя трапеза перед казнью. Игорь отпивал воду большими глотками.
Когда пирог с вишней был внесён на стол, я поняла — больше тянуть нельзя. Я положила вилку на тарелку. Звонкий, чистый звук заставил свекровь поднять голову. — Галина Петровна, — начала я. Голос мой не дрожал. Он был ровным, низким, каким не был, кажется, никогда. — У нас к вам важный разговор. Она замерла с ножом для пирога в руке. — Разговор? Ну, говорите, я слушаю. Игорь кашлянул в кулак. — Мам, мы… мы с Надей кое-что решили. Взвесили всё.
Она медленно поставила нож, вытерла руки о салфетку. Её взгляд стал острым, цепким. — Решили? Что такое решили, что аж лицо потеряли? — Мы решили взять ипотеку, — сказал Игорь, глядя куда-то в сторону буфета. — Построить свой дом.
Тишина, которая воцарилась, была не просто отсутствием звука. Она была плотной, тягучей, как смола. Галина Петровна сидела, не двигаясь. Потом её лицо начало медленно меняться. От недоумения к непониманию. От непонимания — к проступающему из глубины ужасу. — Вы… что? — выдохнула она. — Ипотеку, мама. Мы нашли участок, проект. Будем строить своё. — СВОЁ? — её голос взорвался, сорвался с тихих, растерянных нот на крик. — А это что?! — она ударила ладонью по столу, тарелки подпрыгнули. — Это чьё?! Слепыши вы несчастные! Я вам дом подарила! Целый дом! А вы… ипотеку?!
Она встала, её лицо побагровело. — Неблагодарные! Я всё для вас! Кровь из себя выжимала, чтобы вам помочь, чтобы у вас было! А вы… своё построить! Вы меня в гроб вгоните! Прямо сейчас! Сердце схватит, и конец!
Игорь побледнел, вскочил. — Мама, успокойся! Мы же не… — Молчи! — закричала она на него, ткнув в него дрожащим пальцем. — Ты под каблуком! Она тебе всю дурь в голову вбила! Дом подарила, а им мало! Им своё подавай!
Я сидела, сжав под столом кулаки. Гвозди впивались в ладони. Боль помогала держаться. Помогала не сорваться, не закричать в ответ. — Галина Петровна, — сказала я, перекрывая её очередную тираду. — Мы безмерно благодарны вам за этот дом. Но мы взрослые люди. Мы хотим жить в своём пространстве. По своим правилам.
Она повернулась ко мне, и в её глазах горела такая ненависть, такая обида, что меня отшатнуло внутренне. — Свои правила? — она зашипела. — Какие ещё правила? Я вам всё дала! А вы… вы хотите меня выгнать! Из моего же дома! — Это не ваш дом, — тихо, но чётко сказала я. — По документам — наш. Вы его нам подарили. Мы его продадим. И большую часть денег — вам. В знак благодарности. Но жить мы будем в своём.
Она замерла, словно не поняла. Потом её лицо исказила горькая, страшная усмешка. — А… понятно. Деньги хотите. Продать и деньги забрать. Хитро. Очень хитро придумала.
Она сделала шаг ко мне, наклонилась. От неё пахло духами и гусиным жиром. — Зачем вы берете ипотеку, когда я вам дом подарила? — выдохнула она, и в её голосе теперь была не ярость, а бесконечная, леденящая обида. Упрек, который должен был пронзить насквозь, пригвоздить к стулу чувством вины.
И тут во мне что-то щёлкнуло. Окончательно. Обида, страх, вина — всё это сгорело в одно мгновение, оставив пепел холодной, кристальной ясности.
Я подняла на неё глаза. И ответила. Не громко. Не с вызовом. Просто констатируя факт, самый главный факт нашей с Игорем жизни.
— Именно потому и берём, — сказала я. — Чтобы дом был наш.
В комнате повисла тишина, ещё более оглушительная, чем после крика. Галина Петровна отпрянула, будто я её ударила. Её рот приоткрылся, глаза округлились. Она смотрела на меня, не узнавая. Видимо, впервые за семь лет нашего знакомства.
Потом она медленно, будто сломавшаяся кукла, развернулась. Взяла свою сумку. Надела пальто, не глядя на нас. И вышла. Не хлопнула дверью. Закрыла её тихо, аккуратно. Это было страшнее любого скандала.
Игорь стоял, прислонившись к стенке, лицо белое как бумага. — Всё, — прошептал он. — Теперь всё.
Я посмотрела на опустевший стул. На нетронутый пирог. На след от её ладони на скатерти. Да, теперь всё. Старая жизнь кончилась. С треском, с грохотом, с тихим хлопком двери. И началась новая. Страшная, неизвестная, с ипотекой на двадцать лет. Но — наша.
Я встала, подошла к буфету, взяла связку ключей — тех самых, тяжёлых и холодных. Положила их перед Игорем на стол. — Завтра начнём, — сказала я. — Искать агента.