Мировое признание и земная слава
3 сентября 1883 года во Франции, в городке Буживаль близ Парижа, завершился земной путь великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева. Это был человек планетарного масштаба: в 1878 году в Париже он вместе с Виктором Гюго был сопредседателем первого Международного литературного конгресса. Его называли своим учителем великие французы — Гюстав Флобер и Ги де Мопассан, им восхищался Альфонс Доде.
Даже славянофил Константин Аксаков, чьи взгляды часто расходились с тургеневскими, признавал, что в своих главных трудах Иван Сергеевич сумел приблизиться к великой тайне жизни, сокрытой в русском народе.
Отношение власти и общества
Несмотря на мировую славу, на родине отношение к нему было неоднозначным. По слухам, император Александр III, узнав о кончине писателя, лаконично заметил: «Одним нигилистом стало меньше». В этом отразилось глубокое непонимание между властью и художником, который всю жизнь пытался нащупать пульс меняющейся России.
Духовный аспект: Тургенев и Вольтер
Смерть знаменитого человека — это всегда не только итог его творчества, но и момент истины для его души. Исследователи часто сравнивают кончину великих умов, ища в них «духовный вектор».
Существует страшное описание последних часов Вольтера, который всю жизнь боролся с Церковью. Его предсмертные муки, крики о помощи к Христу и ужас сестры милосердия, дежурившей у его постели, стали притчей во языцех. Вольтер умирал в отчаянии, брошенный друзьями-вольнодумцами, крича: «Я пойду в ад!»
Последние минуты Ивана Тургенева
Смерть Тургенева была иной, хотя и крайне мучительной (он страдал от саркомы позвоночника). В его последние дни не было вольтеровского богоборчества, но была глубокая скорбь и тяга к близким.
Его последние слова, произнесенные в полузабытьи, были обращены к тем, кто окружал его в Буживале (семье Виардо):
> «Прощайте, мои милые, мои белые...»
В забытьи он также произносил: «Ближе, ближе ко мне, и пусть я всех вас чувствую около себя... Настала минута прощаться...»
Для культурного календаря важно отметить: Тургенев умер на чужбине, но сердцем всегда оставался в России. Его уход не был «триумфальным шествием» атеиста, как у Вольтера, но и не стал примером классического православного покаяния. Это была смерть человека, который всю жизнь искал красоту и истину, иногда ошибаясь, но неизменно любя человека и Божье творение.
Тайна перехода: Размышления о смерти и свидетельстве
За описанием страшной кончины Вольтера следует характерный вывод автора: «Очевидно, смерть его гораздо красноречивее, чем его жизнь. Она — свидетельство о существовании Бога». Эти слова принадлежат Льву Анисову, автору жизнеописания «первого московского священника» — митрополита Московского и Коломенского Платона (Левшина).
Подобные яркие свидетельства мы находим и в рассказах советского времени: о том, как неожиданно и трагически умирали те, кто разрушал храмы, срывал кресты с куполов и попирал святыни. Это одна сторона медали. С другой стороны, кончина людей праведной жизни, как правило, лучше всяких отвлеченных проповедей благовествует о любви и милосердии Творца.
Между двумя полюсами
Но между этими двумя полюсами — явными богоборцами и святыми праведниками — пролегают жизненные пути множества обычных людей. То, что происходит между ними и Богом в момент смерти, и что ожидает их «по ту сторону», для смотрящего извне совершенно не очевидно.
Напряженно вглядываясь в косвенные внешние признаки, подмеченные свидетелями, слушая последние слова и оценивая действия умирающего, мы рискуем делать выводы подчас формальные, обесценивающие само таинство перехода из земной жизни в иную, совершенно неизвестную нам сферу бытия. С легкостью рассуждая о «благочестивой» или «неблагочестивой» кончине, мы за словами теряем ощущение самого События.
Личный опыт и смирение перед тайной
Мы даже не спрашиваем себя: «Я с такой легкостью описываю смерть знаменитости, — легкостью, привитой еще со школьной скамьи, — а видел ли я вообще когда-нибудь, как умирают люди?»
Признаюсь: я никогда не присутствовал при самой кончине.
Как же мы можем по-настоящему понять и почувствовать, какой была смерть Тургенева? Имеем ли мы право на однозначные оценки?
Комментарии к тексту:
• Лев Анисов — известный писатель и биограф, чьи работы о церковных деятелях (в частности о митрополите Платоне) отличаются глубоким духовным анализом.
• Митрополит Платон (Левшин) — выдающийся иерарх XVIII века, учитель императора Павла I.
Многоликая смерть: Свидетельства о последних днях Ивана Тургенева
У известного современного писателя Руслана Киреева есть замечательная книга «Семь великих смертей», один из очерков которой посвящен уходу Ивана Сергеевича Тургенева. Автор досконально, местами лирично, но весьма информативно рассказывает о непростом переживании писателем чувства приближающейся смерти.
Версия первая: Отчаяние и просьбы о яде
Именно в этом очерке приводятся свидетельства о том, что боли во время предсмертной болезни (Тургенев умирал от рака позвоночника) были настолько невыносимы, что писатель просил окружающих помочь ему уйти из жизни. Сохранились воспоминания врача-психиатра Н. К. Скворцовой-Михайловской, которую Тургенев пытался убедить помочь ему:
«Страдаю невыносимо. Помочь мне не могут, кто бы ни лечил меня. Я человек неверующий и считаю себя вправе распоряжаться своей жизнью. Прошу вас, дайте мне траву, чтобы прекратить мои мучения».
Насколько верны эти сведения — судить не берется никто. В других жизнеописаниях можно встретить упоминание не о яде, а о просьбе подать пистолет.
Версия вторая: Смирение и выдержка
Третий вариант жизнеописания — например, в интервью православному литературоведу И. М. Ольшанской — полностью опровергает версию о малодушии. Последняя болезнь Тургенева была жесточайшей: рак позвоночника вызывал неимоверные боли, морфий практически не помогал, и это тянулось более года. Но все, кто был в те дни рядом с писателем, поражались его выдержке. Говорят, что никто не услышал от него ни слова ропота.
А ведь физическая боль усугублялась душевной: Иван Сергеевич хотел умереть на родине, но болезнь не позволила ему выехать из Франции. Он был разлучен со своим любимым Спасским-Лутовиновым. Ольшанская подчеркивает: вопреки репутации «слабого характера», Тургенев не бросал работу до последнего и не жаловался, проявляя глубокое смирение и терпение.
Загадка последних слов
Разногласия касаются и последних слов писателя. В интернете и мемуарах цитируются разные варианты:
1. Обращение к Полине Виардо: Склонившись над ней, он якобы прошептал: «Вот царица из цариц».
2. Обращение к России: Другие источники утверждают, что он прощался не с женщиной, а с орловскими лесами: «Прощайте, мои милые, мои лесоватые...». (Тут можно лишь гадать, почему мемуаристы решили, что речь именно о лесах — возможно, это была неузнанная автоцитата из его собственных произведений).
3. Христианский финал (по Ю. Лебедеву): В биографии авторства Юрия Лебедева приводится самый возвышенный вариант. Шепча: «Ближе, ближе ко мне... Пусть я всех вас чувствую около себя», Тургенев из последних сил пытался обнять дорогих ему людей. А затем добавил: «Настала минута прощания. Прощаться, как русские цари... Царь Алексей, царь Алексей...». (Имея в виду тихую кончину Алексея Михайловича Тишайшего).
Что было на самом деле — мы не знаем. Но рискну предположить, что в той или иной последовательности из уст умирающего писателя могли прозвучать все эти слова. Смерть человека такого масштаба не может быть однозначной: в ней было место и человеческой немощи, и высокому духу, и неизбывной любви к родине.
Духовный суд Оптинского старца: О смерти Ивана Тургенева
В церковном предании сохранились суровые итоговые слова преподобного Варсонофия Оптинского относительно последних лет жизни и самой смерти Ивана Сергеевича Тургенева. В одной из своих бесед старец вспоминал:
«Сегодня беседовал я с одной интеллигентной особой, окончившей гимназию. Она восхищена Тургеневым: "Куплю, — говорит, — полное собрание сочинений, всё прочитаю! У него так ярко обрисованы женские типы". Да, говорила она справедливо: Тургенев — замечательный художник. Но плохо он кончил — не отдал своего сердца Господу.
В одной своей статье, написанной незадолго до смерти, Тургенев рассуждает о том, что "довольно, мол, гоняться за красотой", и тому подобное... Но, к сожалению, до самого конца жизни он продолжал "гоняться за красотой" земной. Много раз Тургенев увлекался, и свою последнюю любовь, всё, что осталось в его душе, он отдал безвозвратно женщине, а не Христу.
Христа он отторг от себя. И кого же он полюбил? Предметом его многолетнего увлечения была женщина, которую многие считали ветреной — певица Полина Виардо. Вчера, после молебна в Боброве, я был у директора завода и познакомился там с дамой, лично знавшей многих наших писателей: Полонского, Гончарова, Тургенева. Про Ивана Сергеевича она рассказала горькие вещи. Виардо относилась к нему ужасно, третировала его и даже гордилась тем, что обращается с великим русским писателем как с последним лакеем.
А что же Тургенев? Он был ослеплен любовью и всё переносил. Жалкое ослепление души!
Перед самой смертью нашлись всё-таки добрые люди, позвали к нему священника. Но Тургенев отказался причаститься — так и умер. Предстал он Господу, а Господь требует прежде всего сердца, Ему преданного. Тургенев же отдал свое сердце человеку, а не Создателю. Еще на земле он принял свое возмездие через унижение, а какая участь ждет его за гробом — страшно и подумать».
Историческая справка и контекст:
1. Преподобный Варсонофий Оптинский (в миру Павел Иванович Плеханков) до пострига был полковником, человеком очень образованным и начитанным. Его суждения о литературе всегда были глубоки, но бескомпромиссны с точки зрения аскетики.
2. Полина Виардо: В церковной среде того времени её часто воспринимали как «злой гений» Тургенева, удерживавший его вдали от России и от веры предков. Фраза «итальянская еврейка» в устах старца отражает тогдашние представления (хотя по происхождению она была испанкой, родившейся в Париже).
3. Отказ от причастия: Это один из самых болезненных моментов для биографов Тургенева. Действительно, существуют свидетельства, что в Буживале к нему приглашали священника, но полноценного церковного покаяния не произошло, что и послужило поводом для столь сурового отзыва Оптинского старца.
Текст затрагивает одну из самых глубоких и болезненных тем русской культуры — противостояние строгого догматического взгляда на художника и живого, человеческого сопереживания его творчеству. Противопоставляет суровый приговор Оптинского старца и «инквизиторский» метод профессора М. Дунаева защите литературы как «школы души», которую представляют современные исследователи (С. А. Шаулов, И. М. Ольшанская).
Между судом и состраданием: Духовная драма Ивана Тургенева
Взгляд из Оптиной: От защитника веры до «врага»
В истории остались записи бесед преподобного Варсонофия Оптинского от 30 июля 1912 года. Старец вспоминал, что было время, когда Тургенев искренне ценил веру и даже посещал Оптину пустынь. В одной из своих статей Иван Сергеевич страстно восстал против нигилизма, утверждая, что это новое «нашествие на Святую Русь» гораздо страшнее монгольского. Если татары поработили нас политически, то нигилисты пытаются отнять самое дорогое — веру. Тургенев призывал писателей сплотиться на её защиту.
Однако финал его жизни Оптинский старец видел трагическим: «Напоследок Тургенев сам встал в ряды врагов веры и погиб, подобно Толстому». В этой строгой системе координат судьбы гениев выглядят печально: Лермонтов погиб из-за страсти, Пушкин — тоже, хотя его спасло предсмертное причастие. О Тургеневе же старец скорбел как о человеке, который «отдал сердце человеку (Виардо), а не Христу».
«Дунаевщина» против «живой души»
Такой ракурс — оценка литературы исключительно через верность догматам и наличие церковных таинств в жизни автора — в наше время получил название «дунаевщина» (по имени профессора МДА М. М. Дунаева). Замечательный православный филолог С. А. Шаулов в своей статье «Филология М. Дунаева как разновидность инквизиторской деятельности» полемизирует с этим подходом.
За что же критикуют такой взгляд? За то, что он превращает литературоведение в трибунал. Когда мы спрашиваем художника только о том, сколько раз он исповедовался, мы подменяем исследование творчества «анкетными данными» его религиозности.
Литература как ступень к Духу
Многие православные люди сегодня испытывают «верующий соблазн»: желание сразу взлететь к вершинам духа, минуя опыт «души» — опыт страданий, земной любви, дружбы и сложной работы над собой. Но русская классика, и Тургенев в особенности, — это те самые ступеньки, которые необходимы, чтобы накопить живой человеческий опыт.
Пройти мимо Тургенева — значит обокрасть себя. Его художественный мир — это «возделывание почвы» нашей души. Заглядывая в бездну его опыта, мы вдруг понимаем, насколько наша собственная жизнь порой мельче и скуднее.
Тайная жизнь души
Вопрос о спасении души художника — это тайна, принадлежащая только Богу. Как защищает Тургенева в своем интервью И. М. Ольшанская, судить о близости человека к Богу по внешним обрядам — значит противоречить самому духу русского православия, всегда отличавшегося целомудрием в вопросах веры.
Александр Блок когда-то сказал: «Я не могу говорить о Боге при электрическом свете». Мы все ответим не за число исполненных обрядов, а за то, как жила и чувствовала наша душа. И в этом смысле Иван Сергеевич Тургенев, с его мучительной честностью, жертвенной (пусть и странной для многих) любовью и невероятным чувством красоты Божьего мира, остается для нас не «врагом», а необходимым спутником.
Тайна «неимущего» сердца: О вере и безверии Ивана Тургенева
Избыток сердца и бремя слова
Интерес человека к человеку в литературе — это не просто любопытство. Книга всегда является плодом жизни души, хотя эта связь никогда не бывает линейной. Мы привыкли думать: чем человек жил, то и написал. Но существует тайна дарования, таинство самого акта творения, о котором написаны сотни исследовательских страниц.
И всё же нам никуда не деться от евангельской истины: *«От избытка сердца глаголют уста»* (Мф. 12:34). Именно поэтому мы так пристально всматриваемся в жизнь писателя: а что было в его сердце? Не повторяют ли его книги изъяны и бездны моей собственной души? Когда мы слышим, что на Страшном суде Господь спросит нас не о числе исповедей, а о том, чем жило сердце, — становится страшно. Ведь если вдуматься в истинный смысл этих слов, то посмеешь ли ты вообще когда-нибудь взять в руки перо и что-то «глаголать» миру?
В своё время над этим задумался Гоголь, и эта мысль стала для него роковой. Существует версия, что на Страшном суде, в свете Божественной правды, наше сердце всё скажет за нас само — и оправдание, и осуждение станут очевидны без слов.
Отказ от причастия: Ожесточение или честность?
Тот факт, что Тургенев перед смертью отказался от причастия, для воцерковленного человека звучит по-настоящему пугающе. Это свидетельство, которое может сказать о многом. Но как именно он это сделал?
Мы не знаем, был ли этот отказ продиктован гордостью, ожесточением или равнодушием. Быть может, за ним стояла невыносимая боль от собственного неверия в Таинство и неосознанное, но глубокое благоговение перед ним? Возможно, он просто не мог позволить себе «формального» жеста, считая его лицемерием перед лицом Вечности. За много лет до смерти он выразил это чувство в поразительно искренних и горьких словах:
«Имеющие веру имеют всё и ничего потерять не могут; а кто её не имеет — тот ничего не имеет; и это я чувствую тем глубже, чем сам более принадлежу к неимущим».
Тургенев открыто признавал себя «неимущим», и эта честность сама по себе является духовным актом.
Тьма в конце пути
Существуют свидетельства, что в конце жизни Тургенев пребывал в глубоком меланхолическом состоянии, порой доходившем до мыслей о самоубийстве (упоминают его слова о «страшном смертном прыжке»). Трудно сказать, насколько это правда, и вряд ли мы когда-нибудь узнаем доподлинно, что происходило в его душе в те последние часы. Но именно эти сумерки духа заставляют нас не судить его со стороны «благочестивого высокомерия», а сострадать его поиску и его немощи.
Сложно решить эту проблему «в один присест». С одной стороны — строгий суд канона, с другой — тайна человеческой души, которая раскрывается перед нами в великих книгах. Имеем ли мы право выносить вердикт о близости художника к Богу, если сама его жизнь была непрекращающимся диалогом (пусть иногда и в форме отрицания) с Ним?
Любовь сильнее смерти: Последний путь Ивана Тургенева
Милость Господня и прощание нации
Как бы ни были тяжелы предсмертные мысли писателя, Господь не попустил совершиться страшному греху самоубийства. Иван Сергеевич Тургенев умер своей смертью. После отпевания в Париже его тело было перевезено в Россию, и это возвращение стало настоящим триумфом народной любви.
Анатолий Федорович Кони оставил впечатляющие воспоминания о том, как вся страна провожала своего писателя. Пока гроб следовал поездом в Петербург, на каждой станции его встречали толпы поклонников, служились панихиды, а в самой столице более сотни депутаций сопровождали его к месту последнего упокоения. Надписи на венках были пронзительны и красноречивы: «Живите и любите людей, как я их любил». Эти слова перекликались с его предсмертным заветом художнику Боголюбову: «Любовь сильнее смерти».
Мелкость гения и мелкость обывателя
Сегодня нам трудно судить о произведениях Тургенева «в свете вечности», но важно помнить о нем прежде всего как о человеке. В свое время Пушкин гневно предостерегал от обывательского копания в личной жизни великих (вспоминая Байрона). Обыватель радуется, находя слабости гения, чтобы сказать: «Он мал и слаб, как и мы!» — «Врете, — отвечал Пушкин, — он мал и слаб, но иначе, не так, как вы». Писателям дан особый талант, и эта ноша делает их путь еще более опасным и ответственным.
Две бездны: Гоголь и Тургенев
Суров был отзыв оптинского летописца иеромонаха Ефремия на смерть Гоголя. Он описывал бездну сердечного горя Николая Васильевича, когда тот увидел, что своим дарованием мог невольно соблазнить многих. Но Гоголь вышел из этой борьбы «израненным, но победоносным бойцом», искупив свой путь покаянием и смирением перед Церковью.
Нуждался ли Тургенев в подобном покаянии? Оправдал ли он свой великий талант на Высшем Суде? Мы узнаем об этом лишь тогда, когда сами окажемся Там, если, конечно, нам будет до этого дело. А пока — наша обязанность выше всяких судов.
Призыв к памяти
Давайте просто помянем в своих молитвах усопшего раба Божия Иоанна — великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева. Пусть его книги, полные «нравственной красоты и правды», продолжают возделывать почву наших душ.
Пожалуйста подпишитесь на мой канал.
Обязательно найдёте для себя что-нибудь интересное и полезное.
Большое Вам спасибо!