Часть 1: Скрежет повседневности
Елена стояла в ванной и смотрела, как в сливное отверстие уходит густая пена от зубной пасты. Она знала, что если сейчас поднимет глаза и посмотрит в зеркало, то увидит там не себя, а проект «Лена», который она старательно достраивала последние двадцать лет. Проект был успешным: чистые полотенца, муж с нормальным давлением, справка из деканата, вовремя сданный отчет по нагрузке преподавателей. Только внутри этого проекта было пусто, как в брошенном санатории в межсезонье.
Она вышла в коридор. Под ногой привычно скрипнула половица — третья от двери в кухню. Виктор уже сидел за столом. Он не завтракал, он «принимал пищу». Это был процесс торжественный и занудный. Перед ним лежала газета, хотя новости он уже прочитал в телефоне. Газета была нужна для антуража, для создания образа главы семьи, который интересуется мировыми проблемами.
— Лена, ты видела, что в «Пятерочке» акция на тунца? — Виктор не поднял головы. — Нам бы взять банок пять. Вдруг подорожает.
Елена подошла к плите. Свист чайника нарастал, переходя в ультразвук. Она смотрела на узкую струю пара.
— Пять банок тунца, Витя? Это и есть твой план на ближайшее будущее? — Голос её прозвучал суше, чем обычно.
Виктор оторвался от заголовка про урожай зерновых. Его лицо выражало искреннее, незамутненное недоумение. Он поправил очки, дужка которых была замотана тонким слоем синей изоленты — не из бедности, а из какой-то болезненной бережливости, которую он называл «хозяйственностью».
— А что не так? Хороший тунец, в собственном соку. Ты же сама говорила, что нужно следить за уровнем холестерина.
Елена почувствовала, как в виске начинает пульсировать маленькая, острая жилка. Цифра 160 на 100, рабочее давление мужа, висела над их домом как дамоклов меч. Любой её протест, любое слово «против» тут же вызывало у Виктора одышку и потребность прилечь на диван с грелкой у ног. Это была его форма власти. Абсолютная, тихая диктатура слабого человека.
Она насыпала кофе в чашку. Растворимый, в пыльной банке. Виктор не терпел зерновой — «от него сердце колотится». Поэтому они оба пили эту коричневую взвесь, напоминающую по вкусу жженый картон.
— Знаешь, я вчера видела в переходе женщину, — медленно начала Елена, глядя в окно на серый двор-колодец. — Она продавала фиалки. Маленькие такие, в стаканчиках из-под йогурта. И я подумала: ей ведь тоже сорок пять или около того. Она стоит на сквозняке, у неё красные пальцы, но она продает цветы. А я сижу в кабинете, где пахнет хлоркой и старыми папками, и пересчитываю часы доценту Петрову.
— И к чему это? — Виктор аккуратно сложил газету. — Ты хочешь продавать фиалки в переходе? Лена, у тебя высшее образование, выслуга лет. Через три года будет надбавка. О чем ты вообще говоришь?
— Я говорю о том, что я не знаю, кто я, Витя. Кроме того, что я твоя жена и методист первого разряда.
Она посмотрела на свои ладони. Они были сухими, с мелкими белыми чешуйками у ногтей. Вчера она трижды перемыла одну и ту же чашку, просто чтобы занять руки, чтобы не дать себе возможности схватить чемодан и выйти в никуда. Но чемодан был надежно спрятан за коробками с зимней обувью, а на подоконнике в кухне цвела только герань, которую Виктор поливал строго по графику — по четвергам, ровно в 18:00.
— Ты просто устала, — мягко заключил муж. — Весна. Авитаминоз. Купи себе те витамины, в оранжевой пачке. Они дорогие, но я не против. На здоровье нельзя экономить.
Он встал, подошел к ней и неловко похлопал по плечу. Его ладонь была тяжелой и холодной. Елена замерла. В этот момент ей захотелось, чтобы он закричал. Чтобы ударил кулаком по столу, чтобы потребовал признания своей значимости. Но он только пах старым шкафом и мятными леденцами.
— Иди, — сказала она, не оборачиваясь. — Опоздаешь на свою службу.
Когда дверь за ним закрылась, Елена не бросилась рыдать. Она взяла губку и начала старательно оттирать невидимое пятно на столешнице. Круговыми движениями. Раз. Два. Три.
Ей было сорок пять. Впереди была работа, где её ждал скрипучий паркет и запах казенного воздуха. А еще впереди была целая жизнь, которая ощущалась как длинная очередь в поликлинике: ты вроде бы сидишь, вроде бы ждешь, но уже заранее знаешь, что врач скажет: «А что вы хотели в вашем возрасте?».
Часть 2: Чужие праздники
В деканате было душно. Окно не открывали, потому что «сифонит», а кондиционер, купленный на средства спонсоров пять лет назад, только надсадно гудел, не давая прохлады. Елена сидела за своим столом, заваленным папками-скоросшивателями цвета «выцветшей зеленки». Она один за другим вбивала буквы и цифры в таблицу, и каждый щелчок мышки отдавался в висках.
В дверь впорхнула Кристина — аспирантка с кафедры социологии. Она не заходила, она именно «впорхивала», принося с собой шлейф дорогого, дерзкого парфюма с нотками кожи и горького апельсина. Кристина была воплощением всего того, что Елена в себе похоронила: уверенности в том, что мир создан для её удовольствия.
— Елена Николаевна, душенька, подпишите ведомость! — Кристина положила на стол листок, на котором красовался след от кофейного стакана. — Опаздываю на йогу, просто катастрофа!
Елена посмотрела на ведомость, потом на Кристину. У той на шее была маленькая татуировка в виде летящей птицы, а на запястье — браслет, который стоил как три зарплаты методиста.
— Кристина, здесь не хватает подписи завлаба, — спокойно сказала Елена. — И исправьте дату. Сегодня уже четырнадцатое.
— Ой, да какая разница! — Кристина закатила глаза, и её длинные, идеально накрашенные ресницы взметнулись вверх. — Неужели эти цифры важнее живого общения? Вы же сами понимаете, бюрократия — это смерть души.
«Бюрократия, это порядок, на котором держится твой диплом», — хотела сказать Елена, но промолчала. Она просто пододвинула к себе ручку. Союз «Но», который она часто использовала в мыслях, когда спорила с миром, снова всплыл в сознании. Но если бы она сейчас швырнула эту ведомость в лицо Кристине, что бы изменилось? Кристина бы просто удивилась «климаксу старой истерички», а Елена бы потеряла то единственное, что давало ей иллюзию стабильности — репутацию «железной леди деканата».
Она подписала. Кристина схватила листок, чмокнула воздух в районе щеки Елены и исчезла, оставив после себя тишину и тот самый запах горького апельсина, который теперь казался Елене запахом несбывшейся жизни.
Елена встала и подошла к зеркалу, висевшему на шкафу. Оно было старым, с амальгамой, пошедшей черными пятнами по краям. Из зазеркалья на неё смотрела женщина в бежевой блузке из полиэстера. Ткань не мялась, не пачкалась, но и не дышала. Елена вдруг отчетливо поняла: она сама стала как эта блузка. Практичная, немнущаяся, удобная для окружающих, но совершенно мертвая.
В сумке завибрировал телефон. Мать.
— Леночка, ты про меня не забыла? — Голос Светланы Ивановны был тихим, с той самой специфической хрипотцой, которая предвещала долгий разговор о несправедливости мироздания. — Я в кафе «Незабудка», у меня тут встреча была с ветеранами труда. Зайди за мной, у меня ноги совсем не идут. Будто ватные стали.
Елена посмотрела на часы. 15:00. Её законный перерыв, который она планировала провести в тишине, листая каталог мебели, о которой только мечтала.
— Иду, мама. Пять минут.
Она вышла из здания вуза. На улице солнце безжалостно высвечивало пыль на витринах и усталость на лицах прохожих. Кафе «Незабудка» было местом, где время застыло в восьмидесятых. Алюминиевые ножки стульев, липкие столы и запах ванилина, перемешанный с ароматом пережаренных котлет.
Светлана Ивановна сидела у окна. Перед ней стояла чашка чая с плавающим лимоном и блюдце с засохшим эклером. Маникюр матери, цвета «пыльная роза», ярко выделялся на фоне старой серой скатерти. [cite: 4]
— Ты выглядишь ужасно, — вместо приветствия сказала мать. — Совсем за собой не следишь. Виктор-то что, всё в своих таблетках копается?
— Как обычно, мама. — Елена села. — Пойдем? У меня еще много работы.
— Подожди. Куда ты вечно бежишь? — Светлана Ивановна медленно, с наслаждением отхлебнула чай. — Вот я в твои годы…
Елена прикрыла глаза. Она знала этот монолог наизусть. В нем всегда присутствовали «трудные времена», «достойные мужчины» и «жертвы, которые я ради тебя принесла». Это была психологическая манипуляция высшей пробы: мать никогда не требовала денег или услуг напрямую, она просто создавала такое поле вины, в котором Елена чувствовала себя обязанной оплачивать само право на существование.
Мам, я правда спешу. — Елена взяла алюминиевую ложечку и начала машинально чертить узоры на скатерти. Холодный металл грелся о пальцы.
— Ладно, иди. — Мать картинно вздохнула. — Только купи мне по дороге те капли для сердца. Ну, ты знаешь, в синей коробочке. А то я боюсь, ночью мне станет совсем плохо, а ты ведь и не услышишь.
Елена вышла из кафе одна. Мать осталась «немножко посидеть, чтобы унялось сердцебиение». Елена шла по тротуару, и каждый её шаг отдавался глухим стуком в коленях. Ей было сорок пять, и она вдруг поняла, что за всю жизнь так и не научилась говорить «нет» двум главным людям: мужу, который ел её время, и матери, которая пила её кровь, называя это «любовью».
Она зашла в аптеку. Цифры на табло обмена валют на углу мигали красным: 90.50, 92.10. Жизнь дорожала, а ценность её собственной судьбы, казалось, стремилась к нулю.
---
ПРОДОЛЖЕНИЕ следует...
Спасибо, что дочитали до конца.
Буду благодарна за лайки и комментарии!
Они вдохновляют на дальнейшее творчество.
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ, чтобы не потерять канал и НОВЫЕ рассказы
Читайте еще: