– Алечка, ты только не кричи. Я мать привёз. Поживёт у нас.
Я стояла в прихожей с пакетом из аптеки и смотрела на чемодан. Большой, клетчатый, с оторванным колесиком. Рядом – свекровь в пальто, поджатые губы, взгляд в сторону. За её спиной – Аркадий, мой муж, и улыбается так, будто принёс торт к чаю.
– В каком смысле «поживёт»? – спросила я.
– Ну как. Мама одна. Возраст. Сама понимаешь.
Я понимала. Я всё прекрасно понимала. Восемь лет в браке – и я уже выучила эту его манеру: ставить меня перед фактом и улыбаться. Не спрашивать. Не обсуждать. Просто привезти.
Раисе Поликарповне семьдесят девять. Живёт – вернее, жила – в своей двушке на другом конце города. Дочь у неё есть, моя золовка Эмилия, в соседнем районе. Сын вот, Аркадий. И невестка – я, Алевтина.
– А с Эмилией ты говорил? – спросила я ровно.
– Аль, ну ты чего. У Эмилии трое. Куда ей.
– А у меня одна квартира. Моя, между прочим. До тебя купленная.
Свекровь дёрнула плечом и громко, картинно вздохнула. Будто я её только что ножом ударила.
– Я недолго, – сказала она в потолок. – Я уж скоро.
Аркадий взял меня за локоть, отвёл на кухню.
– Алечка, ну что ты. Ну неделя, ну две. Я найду сиделку. Я договорюсь. Ты же медсестра, тебе не привыкать.
Вот это было хорошо сказано. «Тебе не привыкать». Я тридцать лет в поликлинике уколы ставлю, давление меряю, бабушек с давлением успокаиваю. И поэтому мне, значит, не привыкать.
Я посмотрела на него. На залысины, на круглый живот под клетчатой рубашкой, на честные глаза. И сказала:
– Хорошо. Но с одним условием. Ты помогаешь. Не на словах. Реально.
– Конечно! Аль, ну ты чего, я же не зверь.
Через шесть дней он уехал в командировку.
***
Первая неделя прошла так, будто я попала в чужую квартиру. Раиса Поликарповна устроилась в гостиной, на диване. Сразу. Не в комнате, которую я освободила, а в гостиной – «там телевизор, я без него не могу».
Я перенесла туда её вещи. Все эти баночки, пузырьки, плед, тапочки, иконку, вязанье, очки в трёх футлярах. Гостиная перестала быть гостиной за один вечер.
– Алевтина, мне бы кашки. Только не геркулес, от него у меня изжога. И чаю. Только не пакетик, я пакетик не пью.
– Алевтина, мне бы судно. Я до туалета не дойду.
– Алевтина, мне холодно. Принеси одеяло. Не это, другое. То, шерстяное.
Я бегала. Я медсестра, мне правда не привыкать. Только в поликлинике у меня смена восемь часов и обед. А тут смена была круглосуточная.
По пять раз за ночь я вставала. По пять. Я считала. То судно, то воды, то «сердце давит, посиди со мной». Я садилась рядом с диваном, на пол, и держала её сухую руку. И ждала, когда она уснёт. А потом шла к себе и не могла уснуть сама, потому что через сорок минут опять «Алевтина!».
Четыре часа сна. В лучшую ночь – четыре. Месяцами потом так было.
Стирка. Я раньше стирала два раза в неделю. Стало – девять. По три в день иногда. Простыни, ночнушки, полотенца, её бельё. Машинка работала без остановки.
Аркадий звонил вечерами.
– Ну как вы там?
– Нормально, – отвечала я.
– Мама, ты как?
– Сыночек, плохо мне, – тут же, в трубку, тонким голосом. – Алевтина старается, конечно. Но ты же знаешь, чужая кровь.
Я стояла в кухне с телефоном на громкой связи и смотрела в окно. На улице шёл мокрый снег. Март. Ещё март. А мне казалось – год прошёл.
– Аль, ну ты потерпи. Я приеду – во всём разберусь.
Он приехал через двенадцать дней. Привёз свекрови мармелад. Мне – ничего. Сел на кухне, поел борща, который я сварила в три часа ночи между подъёмами, и сказал:
– Вот и хорошо. Вот и наладилось.
Наладилось. У него.
Я положила половник в раковину. Аккуратно. Я никогда не швыряю вещи – у медсестры рука должна быть твёрдая. Но в тот момент я первый раз подумала: а ведь это может кончиться плохо. Не для неё. Для нас.
В пятницу он опять уехал. На десять дней.
***
Прошло два месяца. Я похудела на семь килограммов. Юбка крутилась на талии, как обруч. Лиля, моя подруга и коллега, поймала меня в ординаторской и сказала прямо:
– Аля, ты на покойницу похожа. Что с тобой?
Я рассказала. Коротко, без слёз – слёзы у меня кончились ещё в апреле. Лиля слушала, потом достала из сумки яблоко и сунула мне.
– Ешь. И слушай сюда. Она тебя разводит.
– Кто?
– Свекровь. Я таких видала. У меня тётка была – точь-в-точь. При невестке умирала, при сыне умирала, а как одна – на огород и капусту полоть.
Я мотнула головой.
– Лиль, ей семьдесят девять. Она правда плохая.
– Угу. Ты проверь. Уйди вечером якобы на дежурство и вернись через час. Только тихо.
Я не собиралась проверять. Мне было стыдно даже думать об этом. Старый человек, я медсестра, я обязана.
Но через неделю я всё-таки сделала. Не из подозрительности – от усталости. От тупой, чёрной усталости, когда уже всё равно.
Сказала ей в семь вечера:
– Раиса Поликарповна, меня вызвали на ночное дежурство. Я ушла. Если что – звоните в скорую, телефон на тумбочке.
– Ой, Алечка, как же я одна, – заныла она и вцепилась в плед. – Сердце моё, сердце.
– Звоните в скорую, – повторила я и закрыла дверь.
Спустилась на лифте. Постояла у подъезда десять минут. Поднялась пешком, тихо. Открыла своим ключом, замок щёлкнул мягко – я заранее смазала.
В прихожей было темно. А из гостиной – свет и звук. Не телевизор. Радио. И женский голос подпевает.
Я сняла туфли и заглянула.
Раиса Поликарповна стояла у окна. Прямо. Без палочки. В руках держала горшок с моей геранью и переставляла его на подоконнике. Подпевала радио. Бодро так подпевала, в голос.
Я смотрела секунд тридцать. Потом сказала:
– Здравствуйте.
Она дёрнулась. Горшок чуть не упал. Развернулась – и в одну секунду превратилась обратно. Согнулась, схватилась за спину, лицо стало серым.
– Алечка… ты… я вот, цветочки твои хотела…
– Я видела, – сказала я. – Раиса Поликарповна. Я всё видела.
Она села на диван. Молча. Не плакала, не оправдывалась. Просто села и стала смотреть в пол.
Я тоже села. На стул напротив.
– Семь месяцев, – сказала я. – Семь месяцев я с вами вожусь. Я ночами не сплю. Я похудела. Я работу запускаю. А вы герань переставляете.
– Я старая, – тихо сказала она. – Мне страшно одной.
– Мне тоже страшно, – ответила я. – Только мне страшно по-другому.
Я встала и пошла на кухню. Налила себе воды. Руки не дрожали. Совсем. Это было новое ощущение – как будто внутри что-то затвердело. Не злость. Что-то спокойнее и тяжелее.
В ту ночь она меня не звала. Ни разу. Я проспала шесть часов подряд, и это было как наркоз. Я даже сон видела – первый за много недель. Что-то про море, про крупный песок и про то, что я иду по берегу одна и никто меня не зовёт.
Проснулась в семь. Не от крика, не от стука палкой по полу. От будильника. От обычного, нормального будильника.
Я пошла на кухню, поставила чайник и долго стояла у окна. За окном был октябрь, листья на тополе уже почти все осыпались. Я смотрела на голые ветки и думала о том, что семь месяцев – это много. Это полгода и ещё немножко. За эти полгода я ни разу не выходила из дома просто так, без цели. Ни разу не сидела в кафе. Ни разу не звонила Динаре дольше пяти минут – всё короткими рывками, между подъёмами.
Утром я взяла телефон и набрала диспетчера на работе у Аркадия.
***
– Алло, добрый день. Это жена Аркадия Михайловича. Подскажите, пожалуйста, по графику – у него в этом месяце какие командировки запланированы?
– Минуточку… Алевтина, да? Так у него же командировки по личному заявлению. Он сам попросил все длинные на себя взять. С марта. Сказал – семейные обстоятельства, деньги нужны.
– С марта, – повторила я.
– Да, с пятого марта. Восемнадцать дней в месяц. Иногда двадцать. Он у нас передовик прямо.
Я поблагодарила и положила трубку.
Пятое марта. В этот день он привёз ко мне свою мать.
Я сидела на кухонном стуле и смотрела на чайник. Чайник кипел уже минут пять, а я не выключала. Пар шёл, окно запотело. На запотевшем стекле я вдруг увидела цифру. Сорок пять.
Сорок пять тысяч. Я узнавала. В нашем городе сиделка с проживанием стоит сорок пять тысяч в месяц. Минимум. Семь месяцев – это триста пятнадцать тысяч. Триста пятнадцать тысяч он сэкономил на мне. И ещё командировочных накрутил себе сверху. Молодец, муж. Хороший математик.
В субботу приехала Эмилия, золовка. Без звонка, как у них принято. Привезла маме яблоки и творог. Села в гостиной, поахала, погладила маму по руке.
– Мамуль, ты как? Алечка тебя кормит?
– Кормит, – вздохнула Раиса Поликарповна и покосилась на меня. – Только знаешь, Милочка, я тут лежу, и мне всё кажется, что я обуза.
– Ну что ты, мамуль.
– Раиса Поликарповна, – сказала я громко, от двери. – А расскажите Эмилии, как вы вчера герань переставляли.
Тишина.
Эмилия повернулась ко мне.
– Что?
– Я её застала. Стоит у окна, без палочки, поёт под радио, цветы переставляет. Я семь месяцев с ней как с лежачей. Подъёмы, судно, ночи. А она ходит. Прекрасно ходит. Я медсестра, Эмилия. Я отличаю.
Свекровь молчала и смотрела в плед.
– Аля, ну может, ей просто получше стало, – начала золовка осторожно.
– Может. А может, ей с самого начала было нормально. Звоните вашему брату, Эмилия. Сегодня. Скажите, пусть едет домой. Разговор есть.
Эмилия поджала губы. Точь-в-точь как мать.
– Аля, ты не нервничай. Мы все тут одна семья.
– Мы не одна семья, – сказала я. – Мы три разных человека в моей квартире. И один из них приехал сюда обманом.
Эмилия открыла рот, потом закрыла. Потом всё-таки сказала:
– Аля, мама старая. Ну пусть она немножко преувеличивает. Что тебе, тяжело?
– Тяжело, – ответила я. – Я вешу сорок восемь килограммов. Я ношу одежду на два размера меньше. Я не помню, когда последний раз спала пять часов подряд. И я работаю медсестрой – мои руки нужны людям, а не только вашей маме, которая прекрасно сама может налить себе чаю.
– Ну так найми сиделку, – пожала плечами золовка.
– На какие деньги, Эмилия? У меня зарплата тридцать две тысячи. Сиделка стоит сорок пять. Аркадий командировочные забирает себе и говорит, что копит «на отпуск».
Эмилия отвернулась к окну. Она знала, что я права. Просто признать это вслух ей было неудобно.
Я ушла на работу. Шла пешком, хотя автобус был. Сорок минут шла, чтобы голова проветрилась. И всю дорогу думала об одном: что я буду делать дальше.
***
Аркадий вернулся в субботу вечером. Без звонка – думал, наверное, обрадует. Открыл своим ключом, вошёл, поставил сумку.
– Девочки, я дома!
Я вышла из кухни. На мне был фартук, в руке – кухонное полотенце.
– Аркадий. Сядь.
Он улыбнулся неуверенно и сел на табуретку.
– Я знаю про командировки, – сказала я. – Я звонила диспетчеру. Ты сам попросил все длинные для себя. С пятого марта. С того дня, как привёз мать.
Улыбка сползла.
– Аль, ты не так поняла…
– Я всё поняла. И ещё я знаю, что твоя мать прекрасно ходит. Я её видела. Эмилия в курсе, спроси у неё.
– Так. – Он встал. Покраснел. Голос у него поднялся. – Так. Вот ты как, значит. Старуху больную позоришь, мужа за спиной проверяешь. Хорошая жена, ничего не скажешь.
– Я не жена тебе уже семь месяцев, – сказала я. – Я тебе бесплатная сиделка. И ты это знал.
– Алевтина! – он повысил голос ещё. – Ты обязана. Ты моя жена. Это моя мать. Ты должна. Точка.
Должна. Вот это слово.
Я смотрела на него, на этот круглый живот, на залысины, на честные глаза, в которых не было ничего, кроме раздражения. И вдруг очень спокойно поняла: всё. Кончилось.
Я положила полотенце на стол.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда я тебе тоже скажу одно слово. Уезжайте.
– Что?
– Оба. Ты и мать. Сегодня. Сейчас. Я квартиру эту купила в две тысячи шестнадцатом, до тебя. У меня документы. Ты здесь прописан, я знаю, но это разговор отдельный, через суд. А пока – уезжайте.
Он засмеялся. Громко, зло.
– Ты сошла с ума. Ты мать мою на улицу выкинешь? Ей семьдесят девять!
– Не на улицу. К Эмилии. У Эмилии трёшка. Найдётся угол.
– У Эмилии трое детей!
– А у меня одна жизнь, – сказала я. – И я её хочу обратно.
Я прошла в гостиную. Раиса Поликарповна лежала на диване в позе умирающей. Глаза закрыты, рука на сердце.
– Раиса Поликарповна, вставайте. Я вам помогу собраться.
– Алечка… мне плохо…
– Вы прекрасно ходите. Я видела. Поднимайтесь.
Я открыла шкаф и стала складывать её вещи. Спокойно. По очереди. Кофта, кофта, халат, бельё, тапочки, очки, иконка, баночки. Аркадий стоял в дверях и кричал что-то про бессердечность, про то, что я пожалею, про то, что вся родня узнает.
– Пусть узнает, – ответила я и продолжила складывать.
Чемодан собрался за двадцать минут. Клетчатый, с оторванным колесиком, тот самый, что приехал семь месяцев назад. Я застегнула молнию.
Потом вызвала такси. По телефону, при них.
– Адрес назначения? – спросила диспетчер.
Я повернулась к Аркадию.
– Адрес Эмилии.
Он назвал. Тихо. Уже без крика.
Раиса Поликарповна встала с дивана. Сама. Без палочки. Подошла к зеркалу в прихожей, поправила платок и пошла к двери. Аркадий тащил её чемодан и свою сумку. У порога он обернулся:
– Алевтина. Ты пожалеешь.
– Может быть, – сказала я. – Но не сегодня.
Дверь закрылась. Я постояла секунд десять, прислушиваясь к шагам в подъезде. Потом дошла до прихожей, сняла с гвоздика запасной ключ и положила в карман. Все ключи Аркадия – два комплекта – забрала из его куртки ещё днём, пока он был в душе. Они уже лежали у меня в сумке.
***
В ту ночь я легла в десять вечера. В десять. Раньше я в это время бегала с судном. Я постелила свежую простыню, выключила свет и легла на спину.
В квартире было тихо. Совсем. Не было храпа из гостиной, не было кряхтения, не было «Алевтина!». Только за окном проехала машина, и снова тишина.
Я лежала и слушала эту тишину. Она была такая густая, что её можно было пить.
Я не плакала. Я не радовалась. Я просто лежала и дышала.
А потом уснула. И проспала десять часов подряд. Десять. Я не помнила, когда в последний раз так спала.
Утром позвонила Динара, дочь.
– Мам, ты как? Мне Эмилия написала. Истерика на три страницы.
– Я выселила их, Динарочка.
– Я знаю. Мам. Ты молодец.
– Да? – я улыбнулась в трубку. – Не уверена.
– Уверена. Приезжай в воскресенье к нам. Я пирог испеку.
Я согласилась. Положила трубку и пошла варить себе кофе. Настоящий, в турке. Я давно не варила – не успевала. Кофе пах так, что хотелось плакать. Но я не плакала. Я просто села к окну и пила его маленькими глотками.
Конфликт не был закрыт. Я это понимала. Аркадий не сдастся, родня не простит, впереди суд, прописка, развод, вот то страшное взрослое слово, которое я раньше старалась не произносить вслух. Но сегодня было воскресенье, и сегодня у меня был кофе.
***
Прошло полтора месяца.
Аркадий живёт у Эмилии вместе с матерью. В трёшке. Спит на кухне на раскладушке – это мне Динара рассказала, ей кто-то из общих знакомых передал. Эмилия ходит по родне и говорит, что я сошла с ума, что я выкинула старого человека на улицу, что у меня нервный срыв и меня надо лечить.
На прошлой неделе мне позвонила двоюродная сестра Аркадия. Я не стала брать трубку. Потом ещё какая-то тётка. Тоже не стала.
Аркадий шлёт смс. Сначала злые – «ты ещё пожалеешь», «я тебя через суд выселю». Потом просящие – «Аль, ну давай поговорим», «я был неправ, но мама же». Я не отвечаю. Не из мести. Просто отвечать нечего.
Раиса Поликарповна, по слухам, «слегла». Совсем. Уже не встаёт. Эмилия всем рассказывает, как тяжело. А моя коллега Люция на той неделе видела её в «Пятёрочке» у Эмилиного дома. С тележкой. Свекровь набирала творог и яблоки. Без палочки. И, говорит Люция, очень бодро.
Замок на моей двери теперь новый. Серебристый. Я каждый раз, когда им открываю, слышу, как он щёлкает – чисто, аккуратно, по-новому.
Я сплю по восемь часов. Я вернула свои семь килограммов – почти. Юбка снова сидит. Я хожу на работу, возвращаюсь, делаю себе ужин, читаю, ложусь.
И ни разу за полтора месяца я не пожалела. Ни разу.
Только вот вчера соседка с пятого этажа в лифте сказала:
– Алевтина, я слышала… Вы свекровь-то выгнали? Старую совсем? Нехорошо это, девушка. Бог накажет.
Я ничего не ответила. Доехала до своего этажа, вышла, открыла дверь новым ключом и зашла домой.
Может, и правда нехорошо. Может, надо было сначала по-человечески поговорить, дать срок, найти ту самую сиделку за сорок пять тысяч и платить из своих, лишь бы не воевать. Может, я и правда стерва, как говорит Эмилия.
А может, не стерва. Может, я просто наконец-то выспалась и теперь могу думать своей головой.
Скажите как вы поступили бы на моём месте?
Благодарю вас за то, что дочитали до конца. Если история тронула – подпишитесь на канал и поставьте лайк, для меня это очень важно.