— Андрей, твоя мать только что сказала мне, что я неправильно посадила помидоры.
— Ну, она разбирается в огороде...
— Андрей. — Светлана положила телефон на стол так, что он чуть не слетел. — Я занимаюсь этим огородом три года. Три. Года. И теперь твоя мать приезжает на две недели и сразу всё знает лучше?
— Она не на две недели. — Пауза была секунды три, не больше. — Она до октября.
Светлана посмотрела на мужа. Он стоял у окна и смотрел куда-то в сторону двора — туда, где не было ничего особенно интересного, просто припаркованные машины и кусок серого асфальта.
— Повтори.
— Мам позвонила. Говорит, на даче ей хорошо, воздух, огород... Ну, ты же понимаешь, она пенсионерка, ей полезно.
— Я понимаю, что она пенсионерка. Я не понимаю, почему мы узнаём об этом постфактум. Она уже едет?
— В субботу.
Светлана взяла со стола телефон, убрала в карман и вышла на кухню. Не потому что хотела есть или пить — просто нужно было куда-то идти, чтобы не сказать того, что говорить пока не стоило.
Дачу Андрей получил в наследство от отца — шесть лет назад, когда Борис Николаевич умер внезапно, в шестьдесят два года, от сердца. Участок был небольшой, дом в две комнаты плюс веранда, старый сарай, в котором хранились инструменты ещё советской закалки. Первые два года после смерти свёкра на дачу почти не ездили — было не до того, да и Валентина Степановна туда не рвалась: слишком много там было его вещей, его запаха, его привычки вешать куртку на один и тот же гвоздь у двери.
Потом Светлана начала ездить сама. Поначалу просто так — проветрить дом, проверить, не протекает ли крыша. Потом привезла рассаду. Потом появились грядки — сначала маленькие, потом нормальные, с огурцами, помидорами, кабачками и зеленью. Андрей приезжал по выходным, чинил что-то по-мужски, красил забор, прибивал оторвавшуюся доску на веранде. Это было их место — негромкое, без претензий, но своё.
Валентина Степановна за всё это время приехала раза четыре. Осматривалась, говорила, что надо бы то переделать, это переставить, здесь посадить иначе. Светлана слушала вежливо и делала по-своему.
Когда той первой субботой в конце мая у калитки появилась свекровь с двумя большими сумками и клетчатой сумкой-тележкой, Светлана поняла, что это не визит. Это было переселение.
— Здравствуй, Света. — Валентина Степановна поставила тележку, огляделась по сторонам с видом человека, который давно здесь не был, но всё прекрасно помнит. — Ты помидоры куда посадила?
— Туда, куда всегда.
— Там тени много. К обеду солнце уходит.
— Валентина Степановна, они там растут уже третий год.
— Ну и что, что растут. Мог бы лучше расти.
Светлана взяла одну из сумок — тяжёлую, с чем-то, что звякало. Понесла в дом. Не потому что хотела помочь. Потому что надо было двигаться.
Свекровь заняла меньшую комнату — ту, в которой обычно складывали всякое хозяйственное. Разложила вещи, повесила свой халат на крючок за дверью, поставила на подоконник баночку с кремом для рук. Через двадцать минут дом уже пах по-другому — не плохо, просто по-другому, и Светлана не сразу поняла, что именно изменилось. Потом сообразила: свекровь открыла окна в своей комнате и закрыла форточку в кухне. Молча. Как у себя дома.
Первые две недели были терпимыми. Светлана приезжала на выходные, работала в огороде, старалась не пересекаться с Валентиной Степановной лишний раз. Свекровь вставала рано, гремела на кухне, готовила себе что-то своё. Периодически выходила к грядкам, смотрела, иногда комментировала. Светлана кивала.
Андрей приезжал раз в неделю. Сидел с матерью на веранде, пил чай, слушал её рассказы про соседей по подъезду, про пенсионный фонд, про то, что в магазине у дома сменился хозяин и всё стало дороже. Светлана в это время была на грядках. Иногда ловила себя на мысли, что это нормально — у него своя жизнь с матерью, у неё свои дела. Иногда ловила себя на другой мысли: что-то здесь неправильно, но она пока не может сформулировать, что именно.
Сосед Павел появился в конце первой недели. Перелез через невысокий забор между участками — так они всегда и общались, забор был скорее обозначением границы, чем настоящей преградой — и сказал, глядя на Светлану:
— Вижу, у вас гости.
— Свекровь приехала.
— На лето?
— Так говорит.
Павел был высокий, немного сутулый, с руками, привыкшими к физической работе. Он знал Бориса Николаевича с советских времён — они познакомились ещё в восьмидесятых, когда участки только раздавали, и вместе ставили тут первые заборы и копали первые траншеи. После смерти Бориса он как-то само собой стал приглядывать за участком — не навязчиво, просто человек рядом, который в случае чего поможет.
— Ну, Степановна — она такая, — сказал он, непонятно что имея в виду. Потом посмотрел на помидорные кусты и добавил: — Хорошо посадила. Правильно.
Светлана почему-то почувствовала непропорциональное облегчение от этих двух слов.
На третьей неделе позвонила Ольга.
Ольга была младшей сестрой Андрея — тридцать два года, работала в строительной компании в бухгалтерии, жила одна в съёмной квартире. Со Светланой у них были отношения ровные — не плохие, но и не близкие. Поздравляли друг друга с праздниками, иногда виделись на семейных ужинах, разговаривали о нейтральном. Взаимная вежливость без особой теплоты.
— Свет, привет. Ты не против, если я на выходные к маме приеду? На дачу.
— Это не мне решать, — сказала Светлана. — Звони Андрею.
— Я уже сказала маме. Она говорит, приезжай.
Светлана помолчала секунду.
— Хорошо.
Ольга приехала в субботу. Привезла продукты, помогла матери что-то сделать по дому, вечером они сидели втроём с Андреем на веранде. Светлана занималась огородом. Выходные прошли спокойно, и Светлана уже почти решила, что накручивает себя зря.
Через неделю Ольга снова приехала. Уже не на выходные — в пятницу вечером и осталась до следующей среды.
Светлана узнала об этом, только когда сама приехала в субботу и обнаружила в доме чужую зарядку на розетке и чужие туфли у двери.
— Оля гостит, — сказала Валентина Степановна тоном, не предполагавшим вопросов.
— Долго?
— Пока не знаю. Ей отдохнуть надо.
Светлана посмотрела на туфли, потом на свекровь, потом пошла в огород.
Андрей вечером спросил:
— Ты как?
— Нормально, — сказала Светлана. — Скажи мне, у нас две комнаты на даче или три?
— Две. Ну, три, если считать веранду.
— Значит, мама занимает одну, Ольга — вторую. А мы куда?
Андрей открыл рот, закрыл его и сказал:
— Ольга на диване на веранде спит.
— Понятно.
Разговор с Павлом случился в конце июня. Светлана пропалывала дальнюю грядку, он появился со своей стороны с каким-то ящиком в руках — нёс в сарай — и остановился.
— Слышал, Степановна квартиру свою сдала.
Светлана разогнулась.
— Что?
— Ну, сдала. На лето. Мне сказала, что нашла жильцов до сентября, деньги лишними не бывают. — Он пожал плечами. — Я думал, ты знаешь.
Светлана не знала.
Она не стала ничего говорить Павлу. Поблагодарила, вернулась к грядке, дополола её до конца. Потом убрала инструменты. Потом зашла в дом, поставила чайник и стала ждать, пока Андрей освободится от какого-то своего звонка.
Андрей вышел через пятнадцать минут. Посмотрел на жену и, видимо, понял по её лицу, что сейчас будет разговор.
— Валентина Степановна сдала квартиру, — сказала Светлана. — Ты знал?
Пауза была достаточно длинной, чтобы ответ на этот вопрос стал понятен ещё до того, как Андрей его произнёс.
— Она сказала мне в мае. Перед тем как приехать.
— И ты не сказал мне.
— Ну, я думал...
— Что ты думал, Андрей? Что это не моё дело? Что твоя мать живёт на нашей даче бесплатно, кормится нашими продуктами, при этом получает деньги от аренды своей квартиры — и это не моё дело?
— Она пенсионерка. Ей пенсии не хватает.
— Я не против того, чтобы ей помогать. Я против того, что мне об этом не сказали. Я против того, что меня поставили перед фактом дважды — сначала с её приездом, теперь с этим.
Андрей молчал. Он умел молчать так, что было непонятно — думает он что-то или просто ждёт, пока само рассосётся.
— Я не хочу скандала, — сказала Светлана. — Но я хочу, чтобы ты понял: ты принял решение, которое касается нас обоих. Без меня.
— Это моя мать.
— Это наша дача.
Июль начался с жары и с кота.
Ольга привезла кота — рыжего, крупного, с характером. Кот немедленно облюбовал веранду и грядку с петрушкой. На петрушку Светлана особо не обижалась, но когда кот добрался до огуречных кустов и что-то там примял, это уже было другое.
— Ольга, твой кот лезет на грядки.
— Он просто гуляет.
— Он лежит на огурцах.
— Ну, они же не сломались.
Светлана посмотрела на Ольгу — на её спокойное лицо, на то, как она смотрит куда-то мимо, — и поняла, что этот разговор идёт не туда. Ольга не была плохим человеком. Она была человеком, который занял позицию — мамину позицию — и теперь держался её без особых рассуждений.
В середине июля Светлана приехала в пятницу вечером и не сразу поняла, что что-то не так. Потом вышла к огороду и встала.
Три грядки были перекопаны. Не полностью — но там, где у Светланы стояли помидорные кусты третьего посева, земля была рыхлая, свежая, и часть кустов лежала поломанной. Рядом торчали колышки, которых раньше не было.
Валентина Степановна была на веранде.
— Что случилось с грядками? — спросила Светлана.
— Я поправила. Там схема была неправильная, им не хватало места.
— Я не просила вас ничего поправлять.
— Ну, я же вижу, что неправильно.
— Валентина Степановна. — Светлана говорила тихо, и от этого почему-то казалось, что говорит она громче, чем кричала бы. — Это мои грядки. Я их сажала. Я за ними ухаживаю. Я не просила вас их трогать.
— Ты уедешь, и кто будет за ними смотреть? Я здесь живу, я вижу.
— Тогда смотрите. Но не трогайте.
Она развернулась и пошла в дом.
Разговор с Андреем в ту ночь был другим. Не потому что Светлана повысила голос — она как раз не повышала. Просто она говорила без пауз и без смягчений, и Андрей это почувствовал.
— Я скажу тебе один раз и чётко. Это наша дача. Не твоей матери. Она здесь живёт, потому что мы разрешили. Но это не значит, что она может здесь распоряжаться. Переставлять, перекапывать, приглашать кого хочет без согласования с нами.
— Она мать. Она привыкла...
— Я знаю, что она привыкла. Но мы взрослые люди и у нас есть своё пространство. Либо ты это ей объяснишь, либо мы будем решать этот вопрос иначе.
— Как иначе?
— Я ещё не знаю. Но вариант "терпи, это же мама" меня больше не устраивает.
Андрей уснул поздно. Светлана слышала, как он лежит и не спит — по дыханию слышала. Она и сама не спала.
Утром Андрей поехал к матери разговаривать.
Светлана осталась на грядках. Посмотрела на поломанные кусты, вздохнула, принялась смотреть, что можно спасти. Большую часть — можно.
Через три дня позвонила Ольга. Не Светлане — Андрею. Светлана слышала только его сторону разговора, но этого хватало.
— Да, я сказал. Нет, она не виновата. Оль, подожди... Оль, я не говорю, что мама плохая, я говорю, что так нельзя...
Разговор длился минут двадцать. После него Андрей сидел на веранде и смотрел в сад с таким видом, как будто только что обнаружил там что-то неожиданное.
— Она обиделась? — спросила Светлана.
— Ольга?
— Ольга. Мама. Обе.
— Мама молчит. Ольга сказала, что я всегда так делаю — принимаю сторону жены против семьи.
— А ты?
Андрей помолчал.
— Я сказал, что это не так. Что есть вещи, которые просто нельзя делать, и это про любого человека, не только про тебя.
Светлана кивнула. Не сказала ничего — потому что иногда лучше не говорить, а просто дать человеку побыть с тем, что он только что сделал.
В конце июля Валентина Степановна объявила, что Ольга останется на даче до сентября.
Не спросила. Объявила. За ужином, когда все сидели за столом и Светлана только приехала после рабочей недели усталая и голодная.
— У Оли с квартирой проблемы. Пусть поживёт здесь, пока не решится.
Андрей поднял голову. Светлана посмотрела на мужа.
— Мам, — сказал он, — мы с этим не согласны.
Тишина за столом была такой, что было слышно, как на соседнем участке Павел что-то делает с газонокосилкой.
— Что значит — не согласны? — Валентина Степановна смотрела на сына с таким выражением, с которым смотрят на человека, который вдруг начал говорить на непонятном языке.
— Это значит, что мы не планировали, что Ольга будет здесь всё лето. Дача — наша. Вопросы о том, кто здесь живёт и как долго, решаем мы с Ниной вдвоём.
— Это дом твоего отца.
— Это мой дом. Отец оставил его мне, не тебе и не Ольге.
Это было сказано без злобы. Просто как факт. И, наверное, именно поэтому оно попало точно.
Валентина Степановна встала из-за стола и ушла в свою комнату. Ольга, которая была тут же и слышала всё, посмотрела на брата долгим взглядом.
— Значит, так, — сказала она.
— Оля. — Андрей посмотрел на сестру. — Это не против тебя. Но должны быть правила.
Ольга ничего не ответила. Убрала свою тарелку и тоже ушла.
Светлана и Андрей остались за столом вдвоём.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — сказал он, и это, наверное, была неправда, но другого ответа у него сейчас не было.
Ольга уехала через два дня. Собралась быстро, попрощалась коротко. Кота забрала с собой. С матерью они перешёптывались что-то на веранде — Светлана не слушала намеренно, но интонации слышала: Валентина Степановна говорила что-то быстро и с нажимом, Ольга отвечала тише.
После её отъезда Валентина Степановна ходила по дому с видом человека, которого предали. Молчала за едой, отвечала односложно, в огород не выходила.
Павел увидел Светлану через забор на следующий день.
— Вижу, сестра уехала.
— Уехала.
— А Степановна как?
— Обижается.
Он кивнул, помолчал, потом сказал:
— Борька, муж её, всегда говорил: с ней надо один раз по-настоящему поговорить, а потом уже можно жить. Просто вот первый раз — это было тяжело каждый раз. — Он усмехнулся. — Я Андрею скажу: поздно начал, но начал. Это главное.
В начале августа Светлана сама подошла к свекрови.
Не потому что стало легко. Потому что ситуация дошла до точки, где нужно было либо продолжать молчать — и тогда ничего не изменится — либо сказать. Не ради мира. Ради ясности.
Они сидели на веранде вечером. Андрей был в городе — задержался на работе. За участком темнело, в траве что-то стрекотало.
— Валентина Степановна, я хочу поговорить.
— Говори.
— Я не хочу воевать. Мне это не нужно, и вам тоже. Вы можете оставаться здесь до конца августа — я не против. Но я хочу договориться о некоторых вещах, раз и навсегда.
Свекровь смотрела на неё без выражения. Ждала.
— Огород — мой. Я не прошу вас за ним смотреть. Если хотите что-то сделать — спрашивайте. Гости — только по согласованию с нами обоими, не только с Андреем. Это касается всех, включая Олю.
— Значит, она теперь у вас под запретом.
— Ольга может приезжать в гости. На выходные. Как нормальный гость. А не жить здесь неделями.
Валентина Степановна смотрела на грядки. Долго.
— Борис здесь каждое лето проводил, — сказала она наконец. — Сажал, копал. Говорил, что здесь он отдыхает.
— Я знаю, — сказала Светлана.
— Ты не знаешь. Ты его не застала таким.
— Не застала. Но я знаю, что он любил этот участок. И Андрей его любит. Поэтому я и хочу, чтобы это место было нормальным. Для всех.
Свекровь ничего не сказала. Но и не ушла.
Они ещё немного посидели в тишине. Потом Валентина Степановна встала, зашла в дом и через несколько минут вынесла две кружки с чаем. Поставила одну перед Светланой. Молча. Без улыбки. Без слов.
Светлана взяла кружку.
Конец августа был хорошим. Без скандалов, без демонстративного молчания. Без тепла, которого, честно говоря, никто и не ждал — не за один месяц оно появляется, если вообще появляется. Но была нормальная, рабочая тишина — когда люди живут рядом и не мешают друг другу.
Светлана собирала урожай. Помидоры выдались хорошими, огурцы тоже. Кабачки разрослись так, что пришлось раздавать соседям. Павел взял три штуки и сказал, что лучше, чем в прошлом году.
Андрей приехал в последние выходные августа. Помог с огородом, починил калитку, которую всё лето собирался починить. Вечером они сидели втроём с Валентиной Степановной — сын, невестка, мать — и ели то, что выросло здесь же, на этих грядках. Разговаривали о том о сём. Ничего важного.
Когда свекровь ушла спать, Андрей сказал:
— Ты молодец.
— Ты тоже, — ответила Светлана.
Больше они об этом не говорили.
В первые дни сентября Валентина Степановна собрала вещи. Андрей отвёз её в город, помог занести сумки. Жильцы к тому времени уже съехали, квартира была свободна.
На прощание свекровь стояла у машины и смотрела на дачу — на дом, на веранду, на грядки, которые Светлана уже начала готовить к зиме.
— На следующий год раньше помидоры сажай, — сказала она.
— Посмотрим, — сказала Светлана.
Андрей поймал взгляд жены. Светлана чуть-чуть улыбнулась — совсем чуть-чуть — и пошла к грядкам.
Но кое-что Валентина Степановна так и не сказала вслух. И Ольга — тоже. А разговор, который сестра вела с матерью на веранде в день отъезда, касался не квартиры и не кота. Что именно они решили тогда — выяснится следующей весной, когда дачный сезон откроется снова. Продолжение в следующей части...