Слёзы оставляю в машине, а машину на парковке больницы. Беру такси и еду домой. В ушах звучат слова врача: «Можно попробовать сделать операцию и пройти несколько курсов химиотерапии. Но факт остаётся фактом. Вы умираете». Таков был честный ответ эскулапа на мою просьбу говорить без обиняков.
Я всегда считала себя здоровой и не обращалась к врачам. Ну бледная, ну в обмороки падаю. Муж говорил, что это даже пикантно. Как рассказать любимому человеку, что моя слабость, которую он так ценил во мне, оказалась проявлением смертельной болезни?
Шикарный особняк, где я царила на троне, воздвигнутом мужем, сегодня кажется мне замком на песке. С моим последним вздохом всё, что окружало меня, перестанет существовать. Как переживёт мой уход Марк? Как скоро забудет? Женится, конечно. Он старше меня всего на десять лет. А состоятельный вдовец в сорок лет — лакомый кусочек для женщин. Не хочется обо всём этом думать.
Мы вместе десять лет, Марк мой единственный мужчина, а я его принцесса. Он лишил меня друзей и подруг, посадил в золотую клетку и сдувает пылинки. Чтобы соответствовать его средневековым идеалам, я приучила себя к жёстким тренировкам и диетам. Завиваю каждый день волосы и укладываю их в высокую причёску. Ношу дома длинные платья с корсетами и панталоны. Марк удачливый бизнесмен и художник. Я его единственная и неповторимая модель. Его муза.
Таксист бросает на меня короткие взгляды в зеркало заднего вида. Наверное, думает: «Ещё одна богатая кукла с несчастной мордашкой». Он не ошибается. Я действительно кукла. Только вот куклы не болеют раком крови. Куклы не думают о том, как скажут мужу: «Моя фабрика по производству твоих картин закрывается навсегда».
Подъезжаю к дому за двадцать минут до его возвращения. У Марка железный распорядок: в девятнадцать ноль-ноль он переступает порог, целует меня в щёку и идёт мыть руки. Потом мы ужинаем при свечах, он рассказывает о сделках, я слушаю и киваю. Потом он ведёт меня в мастерскую. Сначала позирую обнажённой — это для масла. Потом в корсете и кринолине — это для акварелей. Марк одержим викторианской эстетикой. Он говорит, что современные женщины потеряли тайну. Я стала его тайной.
Сегодня мне предстоит убить его сказку.
Захожу в спальню. Зеркало в резной раме отражает меня — высокую, светловолосую, с фарфоровой кожей и огромными карими глазами. Я выгляжу как ангел с полотна прерафаэлитов. Марк не переносит загар, веснушки, короткие стрижки и джинсы. Десять лет я не носила брюк. Десять лет мои волосы не видели ножниц. Десять лет я улыбалась, когда внутри всё сжималось от голода или усталости.
Разве могла я предположить, что анемия и обмороки — не романтическая болезнь героинь Бронте, а острый лейкоз? Марк обожал, когда я падала в обморок прямо за ужином. Он подхватывал меня на руки, нёс в спальню и потом писал с меня «Офелию». Три варианта. Один даже продал на аукционе за двести тысяч фунтов.
Теперь мне кажется, что болезнь моя началась именно с той картины. С воды. Марк заставил меня лежать в холодной ванне с распущенными волосами и венком из лютиков. Я пролежала три часа. У меня свело мышцы, посинели губы, а он всё писал, прищурив один глаз, и бормотал: «Ещё немного, моя девочка. Ещё немного. Ты такая прекрасная в своей агонии».
Слово «агония» он употребил в художественном смысле. Тогда я не придала значения.
Теперь придаю.
Слышу звук подъезжающей машины. Марк никогда не опаздывает. Сердце начинает колотиться где-то под горлом, и тут же подступает тошнота — один из симптомов, которые я списывала на нервные диеты. Нужно идти встречать. Нужно улыбнуться. Нужно придумать, как сказать.
За дверью раздаются тяжёлые шаги. Марк всегда в хорошем настроении. Он любит свою жизнь, свою жену-картину, свой дом-музей. Он не готов к тому, что музей закроют на реставрацию, которая никогда не закончится.
— Моя принцесса! — он распахивает дверь, и я вижу его — широкоплечего, с благородной сединой на висках, в безупречном костюме. — Ты сегодня бледнее обычного. Ты прекрасна.
Он целует меня в щёку и идёт мыть руки. Я смотрю ему вслед и думаю: «Марк, я умираю. Твоя Офелия действительно тонет. Только не в ручье, а в собственной крови».
Ужин проходит как в тумане. Я машинально ковыряю вилкой стейк из мраморной говядины. Марк ест с аппетитом, рассказывает о переговорах с китайскими партнёрами, о том, что они оценили его последнюю серию картин — «Умирающие лилии». Это я ему подсказала название. Лилиями он называет мои руки, когда я запрокидываю их над головой.
— Карина, что с тобой? — он вдруг замолкает и смотрит на меня в упор. — Ты не притронулась к еде. Это новая диета? Ты и так слишком худа. Я не хочу писать скелет.
— Марк, мне нужно тебе кое-что сказать, — голос мой звучит глухо, словно не мой. — После ужина. В мастерской.
Он хмурится, но кивает. Марк не любит, когда нарушают ритуалы. Ужин — это ужин, мастерская — это мастерская. Всему своё время и место.
Мы проходим в мастерскую. Пахнет масляными красками, скипидаром и лаком. На стенах — я. Я в профиль, я в фас, я спящая, я пробуждающаяся, я с гранатом, я с лилией, я тонущая, я мёртвая. Последнюю — «Смерть Эвридики» — Марк написал полгода назад и теперь возит по выставкам. Там я лежу на мраморном столе, с распущенными волосами, с закрытыми глазами, а Орфей — автопортрет Марка — сжимает мою руку.
Пророческая картина.
— Раздевайся, — командует Марк, натягивая холст на подрамник. — У меня новая идея. Ты будешь Саломеей. С головой Иоанна Крестителя на серебряном блюде. Я купил отличный муляж.
— Марк, послушай, — я делаю шаг вперёд и сажусь прямо в кресло для позирования, не снимая платья. — Я была сегодня у врача.
Он замирает с кистью в руке. Марк не любит, когда я куда-то хожу без его ведома. Он считает, что я должна советоваться с ним по каждому чиху. Я его собственность. Его картина. Его инвестиция.
— Что случилось? Ты простудилась? — в его голосе раздражение, а не тревога. — Я же говорил тебе не выходить без шарфа. Твоя шея — главное украшение полотен.
— Я умираю, Марк, — говорю я прямо. — У меня рак крови. Острый лейкоз. Врач сказал, что можно попробовать химию и операцию по пересадке костного мозга, но шансов мало. И если честно... я не хочу пробовать.
Тишина. Такая звонкая, что закладывает уши.
Марк смотрит на меня так, будто я сказала, что перекрашу волосы в зелёный. Непонимание. Отрицание. Потом медленный, пугающий гнев.
— Это шутка? — спрашивает он ледяным тоном. — Карина, я не оценил. Сними платье. Мы теряем вечерний свет.
— Это не шутка, — я достаю из кармана юбки бумажку с печатью клиники. — Вот заключение. Можешь позвонить доктору Новикову. Он подтвердит.
Марк берёт бумажку, читает. Лицо его меняется — сначала белеет, потом краснеет, потом становится серым. Он комкает заключение и бросает его в угол.
— Ерунда, — говорит он с железной уверенностью. — Эти врачи ничего не понимают. Мы поедем в Швейцарию. Или в Израиль. Я найду лучших специалистов. Ты не умрёшь. Кто будет мне позировать? Ты — моя муза. Без тебя я не смогу писать.
Вот оно. Главное. Не «я не смогу жить без тебя», а «я не смогу писать». Я для него — холст. Краски. Свет. Но не человек.
— Марк, — говорю я мягко, хотя внутри всё кипит. — Ты можешь писать других женщин. Найди новую модель. Молодую. Здоровую.
— Других? — он усмехается, и усмешка эта страшнее крика. — Ты думаешь, я не пробовал? До тебя у меня было три модели. Ни одна не умела замирать так, как ты. Не умела смотреть в одну точку часами. Не умела плакать по заказу. Ты уникальна, Карина. Ты — мой шедевр. А шедевры не умирают.
Он подходит ко мне, берёт за подбородок, запрокидывает моё лицо к свету. Разглядывает, как разглядывают картину перед реставрацией.
— Мы победим эту болезнь, — говорит он тихо, почти ласково. — Я вложу деньги. Любые деньги. Ты будешь лечиться. А пока будешь лечиться, я буду писать твою борьбу. Это будет лучшая серия. «Борьба Офелии». Представляешь, какой успех?
Он говорит, а я смотрю в его глаза и вижу там не страх за меня. Я вижу вдохновение. Азарт. Жадность художника, который нашёл новый, трагический сюжет.
Я должна бы разрыдаться. Упасть в обморок от ужаса. Но почему-то вместо этого я чувствую холодное спокойствие.
— Нет, — говорю я.
— Что — нет? — не понимает он.
— Я не буду лечиться, Марк. И не буду позировать. Я ухожу от тебя.
Слова повисают в воздухе, как ножи. Марк отпускает мой подбородок и отступает на шаг. Теперь в его глазах не гнев — непонимание. Как у человека, которому сказали, что солнце больше не взойдёт.
— Ты не можешь уйти, — говорит он медленно. — Ты никуда не уйдёшь. У тебя нет денег. Нет друзей. Нет работы. Ты десять лет была моей женой и моделью. Кто ты без меня?
— Умирающий человек, — отвечаю я. — И я хочу умереть не в золотой клетке. Я хочу умереть... на свободе.
Марк смеётся. Страшно, надрывно.
— На свободе? Карина, ты не знаешь, что это такое. Я тебя спас от нищеты. Я дал тебе всё. Дом. Красоту. Вечность на холстах. Ты будешь жить в веках благодаря мне. А теперь хочешь всё бросить? Умереть в дешёвой больнице под капельницей? Без меня?
— Да, — говорю я, и впервые за десять лет чувствую, как внутри расправляется что-то тугое, сжатое корсетами и правилами. — Именно так.
Он смотрит на меня долго, тяжело. Потом разворачивается, берёт со стола палитру и начинает смешивать краски.
— Ты не уйдёшь, — говорит он уже спокойно, будто ничего не случилось. — Ты просто устала. Завтра утром мы поедем оформлять визу. А сейчас раздевайся. Я хочу написать твой страх. Он очень красивый.
Я встаю. Снимаю с себя длинное платье. Расшнуровываю корсет. Снимаю панталоны. Стою перед ним обнажённая — худая, бледная, с синими венами на руках и груди. Марк одобрительно кивает.
— Да, — говорит он. — Да. Ты похожа на мрамор. На статую, которая ожила перед смертью. Замри.
Я замираю. Но не потому, что он сказал. А потому, что в голове моей созревает план.
Он будет писать. А я буду думать. Думать о том, как выбраться из этого дома. Как найти ту самую свободу, о которой он говорит с такой насмешкой.
У меня нет денег. Нет друзей. Нет родных. Есть только смертельный диагноз и три-четыре месяца, по мнению врачей.
Но за эти три месяца я хочу впервые в жизни принадлежать себе.
Я не знаю, как это сделать. Но знаю одно — мой последний вздох будет не на этом продавленном кресле для позирования. И не под кистью мужа-тирана.
Я умру там, где захочу.
И это будет моя первая и последняя победа.
Марк макает кисть в киноварь и начинает писать мои губы.
А я смотрю на дверь и думаю: «Сегодня ночью, когда он уснёт, я выйду через чёрный ход. И уйду туда, где меня никто не найдёт».
Потому что, когда ты умираешь, терять нечего.
Кроме цепей.
Их я теряю с радостью.