Сыктывкарская зима — это не просто время года, это состояние души.
Декабрь в Коми кусал за щеки сухим морозом в –30°C, а небо над школой №12 напоминало старую, застиранную серую простыню.
Саша Копейкин ненавидел этот холод. Он ненавидел запах мазута и чесночного перегара, который отец, Иван Петрович, приносил с завода, и запах старых методичек, которым была пропитана одежда матери
Глава 1. Копейкин рубль бережет
В девятом классе Саша понял: честным трудом на iPhone не заработаешь. Пока его одноклассники зубрили таблицу Менделеева, Саша изучал человеческую глупость.
Как-то Саша договорился с отличником Димкой «Мозгом» Поповым.
— Слушай, Димон, — шептал Саша, зажав Димку в углу за спортзалом, — ты гений, но нищий. Пиши мне решения в двух вариантах: один правильный, другой — с «умными» ошибками. Я их толкну Косте «Танку», он за тройку готов душу продать.
В итоге Костя «Танк» платил Саше по 200 рублей за контрольную, из которых Димка получал полтинник. Саша забирал остальное «за менеджмент».
Самой дерзкой была история с техничкой бабой Машей. Саша пустил слух, что у старушки сгорела дача и ей негде зимовать. Он даже распечатал на школьном принтере «ведомость пожертвований».
— Слышь, Лех, — говорил он капитану школьной команды по футболу, — баба Маша нам мячи всегда выдавала без ворчания. Скинься полтинник, карма очистится.
Собрал он тогда около трех тысяч. Баба Маша, конечно, никакой дачи не имела, а Саша в тот же вечер шиковал в местном ТЦ «Август», поедая двойной бургер и запивая его дорогим (по меркам Сыктывкара) молочным коктейлем.
Дома атмосфера была наэлектризована. Иван Петрович сидел на кухне, чиня старый советский миксер. Его огромные, в трещинах и въевшейся металлической стружке руки вызывали у Саши брезгливость.
— Опять в школу вызывали, — глухо сказала Мария Степановна, не поднимая глаз от стопки тетрадей. — Директор говорит, ты с восьмиклассников деньги собирал за «вход в туалет». Это правда, Александр?
— Мам, это был социальный эксперимент, — огрызнулся Саша, развалившись на табурете. — Я проверял уровень коррупции в образовательной среде.
— Хватит паясничать! — рявкнул отец, откладывая отвертку. — Ты в кого такой скользкий уродился? У нас в роду все горбом зарабатывали. Я на ЛПК (лесопромышленный комплекс) по две смены стою, чтобы у тебя ботинки были не хуже, чем у людей!
— Вот именно, папа! — Саша вскочил. — Ты стоишь у станка за гроши, и руки у тебя черные. А я хочу, чтобы у меня руки были чистые. Твой «честный труд» — это тупик. Я не хочу гнить здесь, глядя на северное сияние через дыру в заборе!
Всё рухнуло через неделю после выпускного. Вскрылась история со «сбором на памятник погибшему выпускнику». Выпускник, слава богу, оказался жив, просто уехал в Питер и перестал выходить на связь, а Саша уже успел «освоить» бюджет в десять тысяч.
Вечером отец вернулся домой чернее тучи. В руках он держал ту самую «ведомость», которую ему передал папа одного из обманутых парней.
— Зайди в комнату, — коротко бросил Иван Петрович.
Разговор не задался с первой секунды.
— Ты не просто лентяй, Сашка. Ты — гнида, — спокойно, что было страшнее крика, сказал отец. — Ты у своих же крысил. У тех, с кем за одной партой сидел.
— Да они лохи! — выкрикнул Саша, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и ярости. — Сами принесли! Если человек идиот, это его налог на тупость!
— Я тебя сейчас научу налоги платить... — Иван Петрович медленно начал вытягивать из петель тяжелый кожаный армейский ремень.
Мария Степановна вскрикнула в коридоре:
— Ваня, не надо! Он же дурак еще!
— Нет, Маша, он не дурак. Он подонок. И если я его сейчас не выпорю, из него вырастет настоящий упырь.
Увидев замах, Саша не стал ждать. Он резко толкнул отца в плечо — тот не ожидал отпора и пошатнулся. Саша рванул в прихожую, схватил ветровку и кроссовки.
— Ублюдок! Сюда вернись! — гремел голос отца из комнаты.
Саша выскочил в подъезд, перепрыгивая через три ступеньки. На улице ударил холодный ветер, колючий снег залепил глаза. Он бежал до самого вокзала, не оборачиваясь. В кармане лежали последние «сборы» и заначка, спрятанная в учебнике истории.
На платформе пахло креозотом и безнадегой. Поезд «Сыктывкар — Москва» стоял, окутанный паром.
— Билет до Москвы, — хрипло сказал он в окошко кассы.
— Паспорт давай, юноша, — зевнула кассирша.
Через час, глядя в темное окно вагона на удаляющиеся огни родного города, Александр Копейкин стер со щеки злую слезу.
— Всё, — прошептал он. — Больше никакого мазута. Больше никаких Копейкиных.
Впереди была Москва, где, как он верил, такие, как он, становятся королями.
Спустя три года на Патриарших прудах появился Алик Кооп. Фамилия Копейкин была торжественно захоронена в архивах МФЦ. Теперь это был стильный юноша в ослепительно белой рубашке Balenciaga с перламутровыми пуговицами (купленной в закрытом чате реплик класса «люкс») с идеальной улыбкой и укладкой
Глава 2. Северное сияние Патриков
Москва плавилась под липким июльским солнцем. Воздух на Малой Бронной был густым от смеси выхлопных газов спорткаров, дорогого парфюма и запаха свежего базилика из открытых окон ресторанов. Алик сидел на веранде «Маргариты» в компании своих «соратников» — таких же строителей воздушных замков.
Рядом развалился Стас «Венчур», чей бизнес заключался в перепродаже чужих идей под видом своих, и Макс «Крипто-барон», который заложил бабушкину квартиру в Саранске, чтобы купить поношенный Rolex и «казаться, а не быть».
— Посмотри на вон ту, в лимонном платье, — Стас кивнул в сторону девушки, переходившей дорогу. — Ноги же явно кривые, никакой фотошоп не спасет. А гонора — как будто она королева Монако.
— Да это же Анжела, Анжела - с ударением на первую букву, из Воронежа, — лениво отозвался Макс, поправляя очки. — Я её помню, она в прошлом году в «Сити», в "Федерации", на ресепшене стояла. Теперь вот, прикидывается мажоркой, рассказывает всем, что у неё дед — нефтяник. А сама, небось, однушку в Бирюлеве вскладчину снимает.
— Не, сейчас все продвинулись. Снимают вскладчину не однушки в Бирюлеве, а кладовки на "Патриках". Знаете, раньше в советских, да и в царских квартирах были кладовки — маленькие комнаты без окон, где хозяева хранили соления, старые лыжи, а позже, советские папаши - инструмент.
Теперь их сдают-снимают. И даже чуть дороже, чем однушку в том же Бирюлеве, — блеснул знаниями Алик. Историю про кладовки он вчера усмотрел в каком-то коротком видео на ВК.
Напротив них сидели две «искусственные розы» — Снежана и Элина. Лица девушек напоминали идеальные маски: филлеры в губах делали их похожими на рыбок, а застывшая мимика из-за ботокса не позволяла выразить ни одной искренней эмоции. Они не ели — они «присутствовали», изредка потягивая воду без газа через трубочку, чтобы не испортить помаду.
— Девочки, вы видели ту лахудру в «Мин стейк»? — Элина скривила идеально очерченный рот. — Сумка явно с «Садовода». И как её только пустили? На Патриках становится слишком много... провинции.
Алик согласно кивнул, хотя сам еще помнил вкус сыктывкарских чебуреков. Его блог «Код Миллиардера» рос как на дрожжах. Алик вещал из арендованных на час апартаментов в Москва-Сити:
— Ребята, маркетинг — это для лохов. Если у вас есть энергия, продажи пойдут сами! Записывайтесь на мой интенсив «Успех без вложений» всего за 49 900!
Вечера он проводил в «Маргарите» или «Хорошей девочке», окруженный «тарелочницами» — девушками, чей рацион состоял из рукколы и надежд на богатого папика. Алик мастерски пускал пыль в глаз, заказывая один коктейль на три часа и делал вид, что ведет важные переговоры по FaceTime.
Беда пришла в четверг. Выходя из такси у ресторана Pino, Алик зацепился рубашкой за ручку двери. Раздался сухой «дзынь» — и верхняя пуговица, сверкнув перламутром, чуть не укатилась в ливневку, но, слава Богу, все-таки подвисла на тоненькой ниточке...
Алик похолодел. Пот мгновенно выступил на лбу, портя идеальный тон. Рубашка за 5 тысяч рублей (которую он выдавал за 80) лишилась главного — вида. Пришить самому? Его руки были созданы для жестикуляции, а не для иглы. К тому же, это было ниже его достоинства.
Он вошел в ресторан, стараясь прикрывать ладонью зияющую пустоту на воротнике. За столиком его уже ждала Кира — очередная пассия с губами-дирижаблями и ресницами, которыми можно было подметать пол.
— Кира, зайка, — обратился он к ней, стараясь улыбаться непринужденно, — у меня тут казус. Пришьешь пуговку? У тебя же наверняка есть иголка в сумочке?
Кира посмотрела на него как на сумасшедшего, её нарисованные брови устремились к линии роста волос:
— Алик, ты в адеквате? Я вчера маникюр за 15 штук сделала в элитном салоне у проверенного мастера. Ты хочешь, чтобы я ковырялась с иголками? Иди в ателье на Бронной, там через два дома.
— В ателье очередь, — моментально соврал он.
На самом деле внутри него нарастал ледяной ужас. Он до смерти боялся, что профессиональная портниха — какая-нибудь строгая женщина с острым взглядом — возьмет его «Баленсиагу» в руки, пощупает ткань и с первого взгляда скажет на весь зал: «Милок, так это же паль садовая, нет, "паль "Садоводская" скажет она, у неё даже швы не обработаны, и нитки торчат!».
В мире Патриков репутация была единственной валютой Алика. Обман был его фундаментом. Если рухнет легенда о рубашке — рухнет и легенда о «миллионере», о курсах, о его праве сидеть здесь и судить «кривоногих» прохожих. Пуговица стала его ахиллесовой пятой.
— Ладно, — бросил он Кире, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Забудь. Просто... сегодня такой день. Энергетика не та.
Он сидел и чувствовал, как эта маленькая дырочка на воротнике и болтающийся перламутр засасывает всю его уверенность. Круг общения был узок: один мастер, один барбер, одни и те же сплетни. Стоит одному портному опознать реплику, и завтра об этом будет знать даже официант в «Simach».
Это была свадьба, о которой на Патриках шептались неделю. Алик Кооп решил, что если уж покупать «сервис» по пришиванию пуговиц, то на всю жизнь и в самой дорогой упаковке
Глава 3. Гала и перидол
Алик принципиально не хотел пришивать пуговицу ни сам, ни за деньги и решил во чтобы то не стало сделать так, чтобы пуговица была пришита бесплатно.
Идея пришла во время медитации под звуки тибетских чаш (которые Алик купил, чтобы казаться духовно богатым). Жена! Жена — это бесплатный сервис 24/7 уют и, главное, никакой опасности, что о в ателье раскусит его паленую «Баленсиагу».
Он долго искал и выбирал невесту, и вместо обычной, хозяйственной девочки, естественно остановился на молодой и сексуальной. Девушка была эффектной: бесконечные ноги, губы, надутые до состояния «вот-вот лопну», и взгляд кобры, высматривающей кролика с платиновой картой.
— Мой папа в Питере — настоящий медиа-магнат, — мурлыкала она, попивая просекко в баре «Simach». — Он с Валентиной Ивановной на «ты» ещё с девяностых.
— Ой, Алик, — продолжала невеста, — а ты знаешь, что её весь Питер знает как Валю "Стакан"? Нет?
Конечно, всем она говорила что она элитная питерская мажорка, и училась она в Австралии (она считала, что Автралия это очень круто и главное проверить не возможно. Про Лондон и Нью- Йорк многие знают и бывали там, и можно быть пойманой на вранье), в Квинсленде. Понимаешь, Алик, Москва такая тесная, а там — океан, серфинг, кенгуру прямо на лужайках кампуса...
На самом деле девушку звали Галя и приехала она в Москву из города Кимры пять лет назад. Ей тогда едва исполнилось шестнадцать годков, в которые могла уместиться целая жизнь. Первая любовь. Секс. Наркотики. Мама иди нах... Слезы под рилсы Вали Карнавал. Психушка. Галаперидол. Чемодан. Вокзал...
Но она представлялась как Гала, с ударением на первый слог, и утверждала, что это ее настоящее имя, что ее так назвала мама. Мама ее была "естественно" известнейшая питерская художница, владелица своей галереии и большая поклонница Пикассо (конечно Гала была музой Сальвадора Дали, но Галя, как и ее подружки и друзья с патриков, этого не ведали).
Алик верил, потому что хотел верить. Гала верила Алику, потому что его съемный «Порше» и сторисы из «Сити» выглядели убедительно. Это был союз двух пустых оболочек, двух реплик, нашедших друг друга в тумане московского пафоса.
Свадьбу сыграли в кредит, взятый в трех разных банках. Пафосный клуб «Либерти», стены в позолоте, аромат лилий и дорогих сигар. На сцене Митя Фомин, надрываясь, пел «Всё будет хорошо», а гости — Стас «Венчур», Элина и другие обитатели Бронной — судорожно снимали сторис, стараясь, чтобы в кадр не попали ценники и бирки на только что купленном шмоте, который, отыграв свою роль, будет сдан обратно в магазин, как не подошедший по цвету или фасону. За пультом колдовал диджей Грув, вбивая ритм в головы тех, кто уже успел перебрать с бесплатным шампанским.
После банкета молодожены переместились в люкс Ritz-Carlton с видом на Кремль. Гала решила, что пора отрабатывать «инвестиции». Она вышла из ванной в комплекте из тончайшего черного кружева с подвязками — якобы Agent Provocateur, купленный в том же чате, что и рубашка Алика.
— Мой котик... — прошептала она, призывно выгибаясь на шелковых простынях. — Покажи мне, на что способен настоящий миллионер.
Алик, стараясь не думать о завтрашнем платеже по кредиту, бросился в бой. Он хотел доминировать, хотел почувствовать себя хозяином этой «австралийской принцессы». Он начал с её ног — медленно, с показным наслаждением облизывал каждый тонкий палец, вдыхая аромат дорогого крема. Гала выгибалась, имитируя страсть, которую она оттачивала годами в ожидании своего шанса.
Когда дело дошло до кунилингуса, Алик старался изо всех сил, работая языком так, будто от этого зависел курс биткоина. Гала отвечала с профессиональной жесткостью. Она перехватила инициативу, толкнув его на спину. Её губы, натренированные на сотнях «папиков», работали уверенно: она заглатывала его член глубоко, до самого основания, вызывая у Алика искры в глазах.
— Хочешь мою попу? — прошептала она ему в самое ухо, обжигая дыханием. — Сегодня можно всё... Я научу тебя, как это делают в элитных домах Сиднея...
Это был секс, лишенный тепла, механический и грязный, где каждый стон был отрепетирован, а каждое движение — частью сделки.
К утру, когда серый московский рассвет начал просачиваться сквозь тяжелые шторы, Алик, обессиленный и помятый, достал из шкафа ту самую рубашку. Пуговица всё еще болталась на одной ниточке.
— Галочка, любимая, — он подошел к ней, стараясь говорить ласково. — Тут такое дело... Пришей пуговку, а? Мы же теперь семья, муж и жена...
Гала, сидевшая у зеркала и безжалостно смывавшая остатки вчерашней роскоши, замерла. Без макияжа её лицо стало плоским, скулы — грубыми, а в глазах появилось что-то до боли знакомое, провинциальное.
— Что? Пришить? — Она резко повернулась, и её голос вдруг утратил питерскую тягучесть, став резким и визгливым. — Алик, ты чё, берега попутал? Я тебе чё, швея-мотористка? Я — Гала! Мои руки не для этого созданы!
— Да ладно тебе, — Алик нахмурился. — Делов на пять минут. Ты же в Австралии жила, там, небось, на домоводстве учили...
— Какая Австралия, дебил?! — сорвалась она на крик, и в её речи проскочило характерное «гэканье». — Какое домоводство? Я из Кимр приехала пять лет назад, чтобы вот на таких лохов, как ты, время не тратить! Ты муж или кто? Ты должен меня обеспечивать! Мне нужно минимум миллион в месяц на косметолога, ногти и шопинг в ЦУМе. А пуговицу свою в жопу себе засунь или в ателье отнеси! Я готовить, убирать и тем более чинить твоё шмотье не нанималась!
Алик застыл. Он смотрел на неё и видел не дочь медиа-магната, а обычную Галю из Тверской области, которая проложила себе путь на Патрики через постели сомнительных дельцов, начав в шестнадцать с продажи своей девственности.
— Галя... — с издевкой протянул он, чувствуя, как внутри закипает злость. — А скажи-ка мне что-нибудь по-английски? Ну, как там в твоей Австралии говорят? «London is the capital of Great Britain» осилишь? Или ты там только «how much» выучила?
Лицо Гали пошло красными пятнами. Её затрясло.
— Да пошел ты! Ты сам кто такой? Думаешь, я не вижу, что у тебя запонки из латуни? Миллионер хренов! — Она впала в настоящую истерику, начала швырять в него подушками и флаконами с духами. — Ненавижу! Все вы козлы! Я молодая, я красивая, я найду себе нормального, а ты гни в своей поддельной «Баленсиаге»!
Алик понял: он женился на зеркале. Таком же фальшивом, как и он сам. Две подделки встретились в Ritz-Carlton, и правда оказалась слишком уродливой для этого интерьера.
Придя в себя реплики стали думать, что же дальше? Развод? То, что мгновенный развод — это крах каких ни каких, но карьер, подделки сообразили быстро и договорились на людях изображать любовь и счастье. Гала шантажем выбила себе 200 тысяч в месяц "на шпильки" и право в любой момент вызывать бизнес за счет мужа и ей было пох откуда Алик будет доставать бабки и оплачивать машину, иначе "Баленсиага" приплывет на Патрики так же неждано, как утонувший "Фараон" из "Графа Монте-Кристо".
Это была неделя самого низкого падения Алика. Гала съехала, оставив после себя гору грязной посуды, пустые флаконы от «отливантов» и счёт за отель, который Алик закрыл последними деньгами с кредитки. Квартиру на Патриках пришлось сменить на сомнительную студию в районе метро «Аэропорт», где из окна была видна не гламурная жизнь, а серый забор какого-то депо из которого еще не успели сделать очередной "Винзавод".
Рубашка с оторванной пуговицей висела на спинке стула как немой укор его никчемности. Алик боялся её трогать. Он боялся признаться себе, что его жизнь — это и есть эта дырка на воротнике
Глава 4. Мам
Алик сидел в дешевой кофейне, где интернет ловил через раз. WhatsApp нещадно тормозил — крутилось колесико загрузки, сообщения «зависали», превращая переписку в пытку. Но деваться было некуда. Он открыл чат с контактом «Мамуля».
Алик (14:15): Мам, привет. Ты как? У вас там в Сыктывкаре совсем, небось, замело? Я вот тут сижу, отчеты готовлю... Скучаю по твоим блинам.
(Сообщение висит со статусом «одна серая галочка» три минуты).
Мама (14:22): Здравствуй, Саша. У нас всё по-старому. Отец на заводе, я в школе. К чему это ты про блины вспомнил? Денег опять нет?
Алик (14:23): Мам, ну зачем ты так? Обидно вообще-то. Я изменился. Честно. Я сейчас в университете «Синергия» учусь на маркетолога, всё официально. У меня практика серьезная. Слушай... мне поддержка твоя нужна. Чисто материнская. Можешь в Москву на пару дней прилететь? Я так хочу тебя обнять.
Мама (14:28): Саша, не ври матери. Соседка Людка мне твои «курсы» показывала в интернете. Прыгаешь там, как клоун, в пиджаке чужом, про миллионы врешь. Мне в глаза людям смотреть стыдно. Учительница начальных классов, а сына воспитала аферистом.
Алик (14:30): Да какая она соседка, она завистница старая! Это образ такой, понимаешь? Маркетинговый ход! Мам, прилетай, а? Я билеты... ну, ты купи сама пока, а я по приезде отдам, у меня сейчас просто счета заморожены из-за крупной сделки. Помнишь, как в детстве, ты мне пуговицы пришивала на удачу перед экзаменами? Мне это сейчас так нужно...
Мама (14:35): Пуговицу пришить? Ты зовешь мать через всю страну, чтобы она тебе пуговицу пришила? За свой счет?! Ты совсем стыд потерял, Александр?
Переписка по подвисающему Whatsappy Алика достала, он не выдержал и набрал номер. Трубку взяли не сразу. Голос матери был усталым, а на заднем плане слышалось тяжелое сопение отца.
— Мам, ну послушай меня! — Алик сорвался на крик, перекрывая шум кофемашины. — Я здесь один! Жена ушла, кругом враги, меня подставили! Неужели тебе плевать на собственного сына?
— Сашка, — в разговор вклинился густой, прокуренный бас отца. — Слышь ты, «маркетолог» недоделанный. Ты матери мозги не пудри. Мы всё знаем. И про свадьбу твою с этой шлюхой, и про то, как ты людей на бабки кидаешь. Ты хоть копейку в жизни заработал честно? Своими руками?
— А твои руки честные, да?! — взвизгнул Алик. — В мазуте по локоть, за тридцать тысяч в месяц! Ты меня в детстве ремнем порол, ненавидел, за человека не считал! Ты и сейчас хочешь, чтобы я в дерьме ковырялся?
— Я тебя порол, чтобы ты человеком вырос, а не глистом! — рявкнул Иван Петрович. — Ты ж паразит! Ты даже пуговицу сам пришить не можешь, ты же ничтожество! «Сенергия» твоя — это такая же помойка, как и ты сам!
— Да пошли вы оба! — Алик уже не контролировал себя. — Вы меня никогда не любили! Вам бы только, чтобы я в Сыктывкаре гнил и на завод ходил! А я в Москве! Я выше вас! Мать, ты приедешь или нет? Если нет — забудь, что у тебя есть сын. Слышишь? Сдохну здесь — даже не узнаете!
— Саша, сынок, опомнись... — послышался плач матери, но отец перебил её.
— А и хрен с тобой! — крикнул отец. — Вали к своим шлюхам и инфоцыганам! Для нас Копейкин Александр умер в тот день, когда паспорт поменял на эту твою собачью кличку «Кооп». Не звони больше. Мать не трогай, у неё сердце и так из-за тебя болит, гаденыш!
— Пошел ты, старый козел! — проорал Алик в трубку. — Слышишь? Пошел на хер! И ты, и твои заводы, и ваша нищета! Я добьюсь всего сам, и вы еще приползете ко мне, когда я на Bentley мимо вашей хрущевки проеду!
Раздались короткие гудки. Алик швырнул телефон на стол. Экран треснул паутиной. Он сидел, задыхаясь от злости и подступающих слез. Горло перехватило. Он огляделся: за соседним столиком на него с презрением смотрела молодая пара.
Он был один. Совершенно один. С треснувшим телефоном, в пустой студии на «Аэропорте» и с этой проклятой пуговицей, которая теперь казалась ему символом его конца.
Это был финал иллюзии. Алик сидел в баре «Simach», уставившись в пустой бокал, когда рядом материализовался он — спаситель в бархатном пиджаке цвета спелой вишни
Глава 5. Отель «Е»
Жорж Святославский возник из сигарного дыма и запаха дорогого коньяка. Он двигался плавно, как сытый кот, а его манеры заставляли Алика чувствовать себя провинциалом, несмотря на всю его «баленсиагу».
— Мой дорогой Алик, я наблюдал за вами, — Жорж пригубил напиток, сверкнув массивным перстнем. — Ваши курсы... это же откровение! Я сам поднялся на вашем «Коде Миллиардера». До этого я метался, искал себя, а вы дали мне вектор. Вы — гигант мысли, отец русского маркетинга, Алик. Без преувеличения.
Алик, чье эго было изранено разводом и ссорой с родителями, впитывал эту лесть как сухая губка — воду.
Они гуляли по вечерней Москве, мимо Патриарших, углубляясь в тихие переулки за Тверской. Жорж вел Алика с таким видом, будто владел этой землей по праву рождения...