Как горек хмель твоих волос в апреле
Нас отрезвит лишь будущая осень
Зачем любовь мы тайно в сердце носим
А не друг другу дарим не жалея
Самое лучшее в Любимом А. - это его юмор. Искусство поддержания диалога. Даже когда мы ссоримся, он порой как выдаст...
И меняется пространство. Оказываешься внутри фильма или книги. Или игры. Это совершенно особенное ощущение.
С другими людьми этого нет.
И когда я одна, тоже этого нет.
Хотя, кажется, да что он такого сказал...
Ну вот, например, однажды я канючила, что я уже старая.
И он на это привел пример из "Астерикса и Обеликса"
Обеликс ныл, что вот уже и старость подоспела, колет ноги.
Но это его за ноги легонько покусывала собака.
И Астерикс обратил его внимание на это...
В очередной раз ссорились-расставались.
И на полном серьезе были героями крутого пике.
- Второй пилот Дринкинс, - он обвинял меня - не подчиняется, не выполняет команду выпускать лонжероны!
- А вот кто меня назначил вторым?! - возмущалась я! - Может это я первый, вообще! Что это хоть такое, лонжероны!?
Чья вина, что самолет падает?!
Первого пилота, не?!
Цель не обозначена! Команды не отданы в нужное время! Нет ясности! Нет внятного руководства!
Разъяренная, я сверкала на него глазами.
Потом изнурённая молчала уткнувшись в его плечо.
...
Изнурённые - слово-то какое! У Франсуазы Саган я когда-то его вычитала. Изнурённые занятиями любовью они там все были, их заставал этот сладостный морок не доходя до постели в каких-то углах...
Иногда пишешь - кажется что пафос.
Но он не передает даже на йоту щемящего пафоса жизни.
Этого нежного и радостного, часто абсурдного. Вдруг ставшего огромным, важным-важнее всего.
Я лежала и молча вспоминала, как он учил меня, бестолкового второго пилота, не гоняться за кайфом, а вместе лететь, как команда.
Всё это так удивительно.
Невероятно.
То, что мы вместе жили в комедиях его детства, и его добрый смех, который стирал границы.
И дарил ощущение: меня любят.
Неуклюжую, смешную.
Любую.
Вспоминала наши встречи в убитых съёмных квартирах, которые мы называли притонами.
Я украшала эти притоны, срывала и ставила в банку или бутылку веточку шиповника. Жасмина. Гортензию.
Ждала его, и он приходил.
Встречались сначала взглядами.
Потом руками.
Любили друг друга.
Он был самый нежный, самый прекрасный.
Тем сильнее была боль, что всё это ненадолго, и совсем скоро он уйдёт.
"Совсем скоро" перевалило на девятый год.
И мы снова назначили дату, когда он свалит, пятое мая.
Этого года.
- Давай, раскрывай свой парашют, - злилась я. И прыгай, а я, второй пилот, приму управление.
И буду дальше в штопоре лететь, одна. И въе...б...усь наконец в землю.
И буду гореть. Одна без тебя.
Пока ты как семечко одуванчика планируешь с парашютиком.
...Так и не знаю, свалит он или пока еще нет.
И как я переживу, если всё же да, тоже не знаю.