Глава 1 - https://dzen.ru/a/aclUiPHlE0G_R7Yy
Глава 2 - https://dzen.ru/a/acouqbJHY34V-njk
Глава 3 - https://dzen.ru/a/acvGWrEzH3T6NLzT
Глава 4 - https://dzen.ru/a/ac4ErvFhLzpCTT96
Глава 5 - https://dzen.ru/a/ac9ztucbXlLWd4W6
Глава 6 - https://dzen.ru/a/adEW_lFTqgT5LrHX
Глава 7 - https://dzen.ru/a/adIsjNwVhXSfUgCP
Глава 8 - https://dzen.ru/a/adNPHl_TJ3ZtfSd2
Москва, на следующий день
Варвара ушла утром, пока Нина Павловна жарила блины.
— Варенька, ты куда?
— Погулять. Мне нужно подышать.
— В сарафане? Холодно же! Возьми хотя бы кофту!
— Не нужно. Я привыкла к холоду.
Враньё. Я не привыкла к холоду. Я привыкла к корсету, четырём нижним юбкам и шубе, в которой можно пережить любую русскую зиму.
Она вышла на улицу. Москва гудела, как всегда — железные повозки, люди с телефонами, вечная суета. За три недели Варвара научилась не вздрагивать от автомобильных гудков, не шарахаться от автобусов и не креститься при виде самолётов в небе. Прогресс. Матушка бы оценила. Хотя матушка бы сначала спросила, почему я гуляю одна, без горничной, по городу, в сарафане до колен, и где мой чепец.
Она шла без цели. Просто шла. Мимо витрин, мимо кафе, мимо людей, которые все куда-то спешили. В нашем веке тоже спешили, но как-то иначе. Торжественнее, что ли. Карета, лакей, пыль столбом — это была спешка с достоинством. А здесь все бегут, уткнувшись в телефоны, и натыкаются друг на друга, как слепые котята.
Дмитрий Сергеевич не звонил. С вечера — ни слова. Обиделся? Испугался? Или решил, что сумасшедшая графиня наконец показала свой характер и лучше держаться подальше?
А какая разница? Он тянул время. Врал молчанием. Решал за меня. Как папенька, как князь, как все.
Хотя... папенька решал, потому что считал меня ребёнком. Князь — потому что считал меня вещью. А Дмитрий Сергеевич — потому что...
Нет. Не думать об этом. Не сейчас.
Варвара свернула в переулок и остановилась.
Церковь.
Маленькая, белая, с золотой луковкой купола. Зажатая между двумя стеклянными громадинами, как старушка между двумя вышибалами. Но — живая. Из открытой двери тянуло ладаном и воском.
Запах. Тот самый. Точно такой же, как в храме Покрова, куда матушка водила меня каждое воскресенье. Двести сорок лет — а ладан пахнет так же. Видимо, Господу Богу не нужны обновления.
Варвара вошла. Внутри было прохладно и тихо. Иконы — старые, тёмные, в золотых окладах. Свечи потрескивали. Где-то в глубине кто-то тихо пел.
Вот здесь мне не нужно ничего объяснять. Вот это — моё. Не телефоны, не автомобили, не интернет. Это. Свечи, иконы, запах ладана. Тишина, в которой можно услышать собственные мысли. Даже если мысли — дрянь.
Она купила свечку — просто дала денег, и ей дали свечку, без реверансов, без "ваше сиятельство", просто "пожалуйста" — и поставила её перед иконой Николая Чудотворца.
Святой Николай. Матушка всегда молилась тебе, когда папенька уезжал играть в карты. "Николай Угодник, вразуми дурака, пусть хоть раз вернётся не обобранный". Не помогало. Но матушка не теряла надежды.
Святой Николай, вразуми меня. Потому что я — дура. Дура, которая не знает, чего хочет.
Вернуться — значит спасти папеньку. Он будет жить. Я отменю свадьбу. Как-нибудь. Скажу, что приняла постриг. Или что у меня чума. Или что князь Трубецкой — тайный масон. Матушка поверит в любое из трёх.
Но вернуться — это значит никогда больше не включить горячую воду из стены. Не увидеть апельсины горой на прилавке. Не читать книги в волшебной коробочке. Не есть шаурму.
И не видеть, как он прячет улыбку в кулак.
Боже. Я только что поставила шаурму и лекаря в один ряд. Матушка бы... впрочем, матушка уже столько раз умирала в моих мыслях, что, наверное, привыкла.
А остаться — значит папенька умрёт. Через два года. В тоске. Один. Не зная, что со мной. Думая, что я мертва. Или хуже — что я его бросила.
Я не могу с этим жить. Даже с горячей водой и шаурмой.
Варвара простояла перед иконой долго. Свечка оплыла наполовину. Старушка рядом покосилась на неё — наверное, я молюсь неправильно. Или слишком долго. Или лицо у меня такое, что ясно — эта молится не о здоровье.
Она вышла из церкви. Солнце ударило в глаза. Телефон в кармане молчал.
Завтра. Стрельников. Камень. Статуя. Дорога домой.
Если Дмитрий Сергеевич не приедет — поеду сама. Я уже знаю, как пользоваться метро. Зелёная ветка до "Арбатской", потом пешком. Я запомнила. Я теперь много чего запомнила.
Она села на скамейку в сквере напротив церкви. Достала телефон. Посмотрела на экран. Ни одного сообщения.
Ну и ладно. Ну и пожалуйста. Мне не нужен провожатый. Я сама перелезала через ограду, сама крала карточки у медсестёр, сама находила дорогу в парк. Я — Волконская. Мы не ждём, пока мужчины соизволят нам помочь.
Хотя Волконская, которая перелезала через ограду, при этом показала панталоны всему парку. Так что, может, иногда помощь и не помешала бы.
Телефон зазвонил. На экране — "Митя".
Варвара смотрела на имя. Палец завис над зелёным кружком.
Взять? Не брать? Если возьму — он начнёт извиняться. Или отговаривать. Или опять скажет "мне нужно подумать". А я уже подумала. За нас обоих.
Она провела пальцем.
— Варвара Петровна, — голос тихий, хриплый, как будто он тоже не спал. — Вы где?
— У церкви. Молилась.
— О чём?
— О вразумлении. Но, кажется, не помогло.
Пауза. Короткая.
— Я был у Стрельникова. Я... — он запнулся. — Я уже купил камень.
Купил. Он купил камень. Тот самый, из-за которого тянул время, из-за которого мы поругались. Купил.
— Когда?
— Сегодня утром. Поехал к нему в восемь. Разбудил, кажется. Он был не очень доволен.
— Зачем?
— Потому что вы были правы. Это не моё решение. Это — ваше.
Ваше. Он сказал "ваше". Не "наше". Не "давайте подумаем вместе". "Ваше".
— Где вы? — спросила Варвара.
— Еду к вам. Скиньте адрес. Ну, то есть... вы у какой церкви?
— Не знаю. Белая. С золотым куполом. Рядом — стеклянные дома и кафе с зелёной вывеской.
— Это полМосквы, Варвара Петровна.
— Ну простите, что ваши церкви все одинаковые!
— Откройте карту в телефоне. Синяя иконка с...
— Я знаю, где карта! Я не дикарка! — Варвара ткнула в экран. — Вот. Улица... Пят-ниц-кая.
— Пятницкая. Буду через двадцать минут.
Двадцать минут. Двадцать минут — и я увижу камень. Свой камень. Дорогу домой. Дорогу к папеньке.
Почему у меня трясутся руки?
Он подъехал на такси. Вылез — мятый, невыспавшийся, куртка застёгнута криво, в руке — маленький бумажный пакет. Обычный пакет. Коричневый. Мятый, как всё у Дмитрия Сергеевича.
В этом мятом пакете — двести сорок лет.
Он подошёл. Встал напротив. Протянул пакет.
— Вот, — сказал он. — Это ваше.
Варвара взяла. Пакет был лёгкий — как может быть лёгкой вещь, от которой зависит всё? Она заглянула внутрь.
Камень. Тёмный, гладкий, размером с грецкий орех. В тряпочке, как младенец в пелёнке.
Она вытащила его. Положила на ладонь.
Тёплый.
Тёплый. Как тогда. Как в ту ночь, когда мир закружился. Живой.
У Варвары перехватило дыхание. Она сжала камень в кулаке. Прижала к груди. Закрыла глаза.
Папенька. Я иду. Я нашла дорогу.
Когда она открыла глаза, Дмитрий Сергеевич смотрел на неё. Лицо — спокойное. Почти спокойное. Только желваки на скулах ходили, как будто он стискивал зубы.
— Спасибо, — сказала Варвара.
— Не за что.
— Нет. За что. За всё. За шаурму, и за музей, и за куртку в парке, и за канализацию, — она почувствовала, что голос начинает дрожать, и разозлилась на себя. — И за то, что поверили. Даже когда это было... нелогично.
— Особенно когда нелогично, — сказал он. И улыбнулся. Криво, одним углом рта, как будто улыбка причиняла боль.
Не смотреть на него. Не смотреть. Если я буду смотреть, я не уйду. А я должна уйти. Папенька.
— Мне нужно в музей, — сказала Варвара. — К статуе. С камнем.
— Я знаю. Лёша предупреждён. Пускай завтра, в шесть утра, до открытия.
Он всё устроил. Всё. Камень, музей, доступ. Устроил мне дорогу домой — от себя.
— Завтра в шесть, — повторила Варвара.
— Завтра в шесть.
Они стояли на тротуаре, и мимо шли люди, и никто не обращал внимания на мужчину с кругами под глазами и девушку в сарафане, которая прижимала к груди мятый бумажный пакет. Ну и правильно. Здесь не принято пялиться. Вот это мне в этом веке нравится.
— Дмитрий Сергеевич, — сказала Варвара.
— Да?
Скажи ему. Скажи, что не хочешь уходить. Скажи, что его дурацкие торчащие уши — лучшее, что ты видела за двести сорок лет. Скажи, что запах кофе и больницы стал для тебя запахом дома. Скажи.
— До завтра, — сказала она.
— До завтра, Варвара Петровна.
Трусиха. Трусиха, Варвара Петровна. Из окна прыгать — пожалуйста. Через ограду лезть — запросто. Через два с половиной века пролететь — да на здоровье. А сказать мужчине три слова — кишка тонка.
Ничего. Завтра всё решится. Завтра я возьму камень, вставлю его в руку божка — и мир закружится, как тогда. И я окажусь дома. В своём веке. У своего папеньки.
А Дмитрий Сергеевич останется здесь. Со своим мятым халатом, серыми кругами и переносицей, которую он трёт, когда не знает, что сказать.
Ничего. Ему будет лучше без сумасшедшей графини, которая бьёт людей саквояжами и путает газовую плиту с пожаром.
Ему будет лучше.
А мне?
Мне будет... мне будет правильно. А правильно и лучше — это не одно и то же. Это я уже поняла. За двести сорок лет.
