ДУРА С ПРИЦЕПОМ. (16 ЧАСТЬ).
Аня лежала в шестиместной палате среди таких же мамочек как и она сама, но было одно отличие, к другим роженицам приходили родные, а к ней нет.
Одинаковые внешне, в ночнушках с черными штампами на подоле и грубыми завязками на горловине, в байковых , застиранных халатах жуткой расцветки, в чёрных, дермантиновых шлёпках, они все превращались в единую массу, но только у Ани в глазах плескалось одиночество брошенного ребёнка. Короткие вспышки радости когда приносили сына на кормление не в счёт. По правилам тех лет малышей разлучали с матерью. Они обитали в отдельной палате под присмотром медсестры. С шести утра по коридору разносился детский плач. Малышей мыли, пеленали, укладывали тугие коконы в тележку и развозили по палатам. Это напоминало Ане раздачу прохладительных напитков стюардессой в самолёте. Сама она никогда не летала, но видела по телевизору как красивая девушка в форме толкала впереди себя тележку и приятным голосом говорила "Лимонад, минеральная вода, вода с лимоном".
Перед кормлением в палату заглядывала медсестра и говорила "женщины, готовим сиськи".
Женщины вставали, развязывали бантики жёсткой бейки , оголяли груди. Медсестра подходила к каждой с большим пинцетом на котором была намотана марля, окунала марлевую турунточку в банку с розовой жидкостью и проводила по соскам. Слабый раствор марганцовки стекал по груди холодными каплями, но вытирать его было ни в коем случае нельзя. От марганцовки соски пересушивались и трескались. Счастливицам к которым приходили мужья и родственники, в передачках передавали жирный детский крем или рыбий жир в капсулах для смягчения нежной кожи и предотвращения трещин .
Анины соски были все в трещинах, кровоточили. Она жаловалась врачам, но бестолку. Они говорили смазывайте. А чем?
Сынок сосал грудь, а Аня кусала и без того истерзанные губы. Частенько на маленьких губках ребёнка оставалась розовая пенка, кровь пополам с молоком.
Самое её ненавистное время наступало после обеденного тихого часа. К окнам стекались счастливые отцы с авоськами и пакетами. Они кричали имена своих любимых. Женщины вскакивали с счастливой улыбкой–"Ой, мой пришёл".
Завидовала ли Аня им? Конечно завидовала. Ей тоже хотелось, чтоб под окнами роддома стоял улыбающийся Лёня, махал руками и кричал "спасибо за сына".
Аня в такие минуты отворачивалась к стенке, едва сдерживая слёзы.
В один из вечеров к Ане обратилась соседка по палате с красивым именем Регина.
"Эй, девушка, можно я окошко открою не надолго?" –спросила она и потрепала Аню за плечо.
Анина кровать стояла изголовьем к окну, откуда неимоверно дуло. Аня мёрзла, куталась по ночам в тощенькое одеяло в попытках согреться.
"Да, да, конечно" –любезно ответила Аня, совсем не радуясь перспективе замерзнуть ещё больше.
Регина повозилась с тугими шпингалетами, распахнула окно и сбросила тоненькую, капроновую верёвку, которую накануне получила с передачкой, ловко спрятанную в пачке чая. Внизу стоял её муж, который быстро привязал к свободному концу пакет и Регина быстро перебирая руками втянула его наверх. Пакет она сунула под подушку, окно захлопнула, задвинула шпингалеты до того как в палату ворвалась санитарка с ведром. Регина шмыгнула в постель и подмигнула Ане.
Санитарка пошлёпала тряпкой, заставляя женщин поднимать тапки и ушла. Регина вынула запрещёнку со словами –" Как в тюрьме. Ничего нельзя, даже поесть по человечески. "
В пакете обнаружились котлеты, блинчики, бутылка клюквенного киселя и самое ценное, трусы и пакет с нарезанной , сложенной в небольшие прямоугольники, марлей.
Дело в том, что в советское время женщинам после родов запрещали носить трусы и какие-либо прокладки. Канстелянша выдавала каждой женщине застиранную, в пятнах, пеленку, одну на весь день. Предполагалось, что новоиспеченные мамочки должны крепко зажать пелёнку между ног и таким образом передвигаться. Это было неудобно и не гигиенично.
Опытная Регина (она рожала уже второго) этот момент продумала и даже подготовила заветную пачку чая с верёвкой, запасные трусы и марлю.
Аня порадовалась за смекалку соседки. Её походы в туалет или в столовую превращались в сущую пытку. Попробуй скрестить ноги , чтоб удержать пелёнку между ног и так идти. Аня завидовала другой соседке, хохлушке Марине. У той были такие толстые ляжки, что можно было спокойно передвигаться, не переживая за подкладную.
По палате поплыл котлетный запах. У Ани под ложечкой засосало. Жидкий, пресный обед давно переварился, а до ужина ещё далеко. Аня зажмурила глаза и старалась не нюхать воздух, чтоб не дразнить себя.
"Регинка, жаба, убери котлеты. Жрать хочется, а мой только после ужина придёт. Если придёт конечно. Поди с мужиками ножки обмывает, чёрт лысый" –раздражённо сказала Марина.
Регина хохотнула, разломала котлеты, положила на кусочки булочки и одарила всех присутствующих. Досталось и Ане. Никогда Аня не ела вкуснее котлет, чем та, Регинкина. Аня старалась растянуть удовольствие, но полкотлеты скоро кончились. Ей почему-то захотелось зареветь в голос, но она сдержалась, вежливо ещё раз поблагодарила Регину, легла и отвернулась к стенке.
Насытившись, Регинка весело болтала с Маринкой, с сорокапятилетней тетей Таней, которая рожала пятого, вообще не планируемого ребёнка. Татьяна смеялась и рассказывала, что думала уже климакс, а климакс возьми и зашевелись.
"Старый козёл еще оказывается ого-го. Может когда хочет. Старшая дочь ногами топала, кричала "Мамаша, вы меня позорите. Да в вашем возрасте позор таким заниматься". А чего? Я же с мужем сплю. Чего позорного то? "
Женщины хохотали. Рассказывали свои истории, обсуждали мужей, свекровей, хвалились детьми. Аня в этих разговорах не участвовала. Татьяна потихоньку выпытала у неё , что она не местная, муж в соседнем городе, устраивается, приехать не может. Почему-то ей не верили. Аня пожимала плечами. Не верите–не надо.
Веселую Регинку выписали первой. Уходя она оставила Ане крем для сосков , пол банки яблочного джема и пачку печенья.
Ане было как-то стыдно брать подарки, но отказаться от нужных ей даров она не могла. Крем ей нужен был позарез, да и вечернее чаепитие с печеньем и джемом скашивало её существование здесь. Время в больничных стенах тянется бесконечно долго.
Настал день выписки. Аня нервничала. Приедет ли за ней Леня? У неё нет ни копейки денег с собой, а и были бы, где бы она искала мужа в чужом городе?
Пришла детская медсестра, спросила есть ли выписной конверт с детским приданным. Аня развела руками. Детское приданное осталось в чемодане, в поезде. Медсестра повздыхала, вышла. Пришла завхозиха, недовольно–пренебрежительно сказала, что спишет для младенца распашонку, две пелёнки и одеяло байковое.
"Господи, не капитализм вроде в стране, а голодранцев всё больше и больше" –брякнула завхозиха уходя.
Аня не сразу поняла, что это сказано про неё. Расстроилась на мгновение, но тут же выкинула это из головы. Сегодня она покидает больничные стены.
Ей принесли её вещи. Аня переоделась за ширмой в выписной. Вышла и стала искать глазами дверь откуда ей вынесут сына. Худая как жердь медсестра вынесла туго спеленутого ребёнка, кивнула и велела следовать за ней. Ловко толкнула дверь ногой, придерживая плечом вышла в торжественную часть выписной, где уже толпились родственники и мужья счастливиц , которых тоже выписывали вместе с Аней. Она обратила внимание, что все мужчины стояли с цветами, растерянно и нервозно топчась на месте. Лёни не было. Аня чуть не заревела. Что же делать то? Куда идти?
Медсестра крикнула –"Новиков кто?". Толпа встречающих завертела головой. Аня опустила голову. Медсестра сочувственно посмотрела на неё, сунула ей ребёнка и сказала –"Не расстраивайся, молоко пропадёт ".
Какой-то мужчина придержал ей дверь, она вышла из роддома и остановилась на крылечке. Куда теперь?
К выписной подкатил запыленный УАЗИК. Из него выскочил Лёня.
"Анюта, прости, не успел маленько" –закричал он, выпрыгивая из машины.
Аня обрадовалась. Он всё-таки приехал за ней. Пускай и без цветов.
Продолжение следует...