Глава 4: Сестра
Адрес, который дала Ирина Петровна, вёл в старый район пятиэтажек, тех самых «хрущёвок», что росли как грибы в шестидесятые. Квартал был тихий, вымирающий. Молодёжь разъехалась, остались пенсионеры да приезжие. Я ехала медленно, сверяясь с номерами домов, и чувствовала, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый комок.
Встреча с Тамарой, сестрой Лидии, не могла быть лёгкой. Ирина предупредила: «Она Олю не любила». Это звучало как предостережение от погружения в трясину. Но я уже не могла остановиться. Мне нужны были все кусочки мозаики, даже самые тёмные.
Дом был серый, с облупившейся краской. Подъезд пах кошачьим кормом и сыростью. Я поднялась на третий этаж, отыскала дверь. На ней — ни таблички, ни звонка. Просто старая деревянная дверь, покрытая множеством слоёв краски. Я постучала.
Сначала тишина. Потом — шаркающие шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо — сухое, с острыми скулами и жёсткими складками у рта. Глаза, маленькие и очень внимательные, осмотрели меня с ног до головы. — Вам чего? — голос был хрипловатым, без интонации. — Тамара Михайловна? Меня зовут Анна. Я… дочь Ольги Волковой. Мне бы хотелось поговорить о вашей сестре, Лидии.
В щели лицо не дрогнуло. Но в глазах что-то мелькнуло — не удивление, а скорее холодное удовлетворение. — Ольгина дочь. Ну, конечно. Дождались, — она сказала это так, будто ждала меня сорок лет. Цепочка с лязгом упала. — Заходи. Только ноги вытри.
Квартира оказалась образцом затхлого, идеального порядка. В прихожей — аккуратные тапочки в ряд, на вешалке — два одинаковых пальто. Воздух пах нафталином, варёной картошкой и каким-то резким дезинфицирующим средством. Как в больничном отделении, где всё стерильно, но жизнь уже ушла.
Тамара Михайловна провела меня в комнату. Скромная обстановка: сервант с хрусталём, который никто не использует, диван с кружевными подлокотниками, на стенах — ковёр и несколько выцветших фотографий в рамках. Она указала на стул. — Садитесь. Говорите, зачем пришли.
Я села, чувствуя себя школьницей на экзамене перед строгим преподавателем. Достала телефон. — Я разбирала вещи мамы и нашла фотографию. — Я открыла снимок и протянула ей телефон. — Это ваша сестра?
Тамара взяла телефон, надела очки, которые висели у неё на груди на цепочке. Рассматривала долго, молча. Её лицо оставалось каменным. Потом она сняла очки и отдала телефон. — Да. Это Лидка. И ваша мама. На пороге того дома. Где они с Антоном жили. — Вы знали, что они дружили? — Дружили? — Тамара фыркнула, коротко и сухо. — Это они вам так сказали? Что дружили? — Ну, они же на фото вместе… — На фото! — она перебила меня, и её голос впервые приобрёл резкость. — А вы знаете, что было за кадром? Ваша мама, Ольга, с самого детства к Лидке липла как репей. Куда Лида — туда и она. Без неё шагу ступить не могла. Мы, бывало, смеялись: «Лида, у тебя тень своя появилась». А она добрая была, жалела её. Сиротой Оля росла, отец-то пил. Вот Лида и взяла под крыло.
Я слушала, и мне становилось не по себе. Версия Ирины о «лучших подругах» в изложении Тамары приобретала болезненные, патологические очертания. — А потом Антон ваш появился, — продолжала Тамара, и её глаза стали колючими, как шипы. — Лида с первого взгляда. А Оля… Оля тоже. Только молча. И стала она у них в доме как своя. Каждый день. То пирог принесёт, то шторы помочь повесить. Лида рада, душа нараспашку: «Сестра моя вторая». А я видела. Видела, как она на Антона смотрит, когда Лида спиной повернётся. Глаза горят, как у волчицы голодной.
— Вы думаете, она его любила? — тихо спросила я. — Любила? — Тамара почти выкрикнула. — Она им завидовала! Всей их жизни завидовала. Дому, любви, счастью. У неё ничего своего не было. А у Лиды — всё. И она хотела это всё забрать. По кусочкам.
В комнате стало душно. Порядок вокруг давил, этот идеальный, мёртвый порядок. — А что… что случилось тогда, на озере? — едва выдавила я из себя.
Тамара замолчала. Она поднялась, подошла к серванту, взяла одну из рамок. В ней была фотография Лидии — та же, что и у меня, но одна. Молодая, улыбчивая. — Случилось то, что должно было случиться, — сказала она, глядя на фотографию. — Лида была счастлива. Пили они тогда, да. Молодые, горячие. Озеро, ночь. Лида, она всегда была резвой. Решила искупаться. А Оля… Оля была рядом. Антон костёр поправлял, не видел.
Она повернулась ко мне, и в её взгляде была такая ненависть, такая старая, выдержанная горечь, что меня отшатнуло. — Ваша мама могла её остановить. Схватить за руку, крикнуть. Лида бы послушалась. Она всегда её слушалась. Но она этого не сделала. Стояла и смотрела. Как моя сестра пошла в тёмную воду. И не вернулась.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как обвинительный приговор. У меня в ушах зазвенело. Я представила эту сцену: ночь, огонь костра, тёмная вода. Мама, стоящая на берегу. И молчание. — Вы… вы считаете, она специально?.. — Я ничего не считаю, — холодно отрезала Тамара. — Я говорю факты. Ольга была на берегу. Она не позвала на помощь, не бросилась спасать. Она стояла. А через год вышла замуж за вдовца моего. Удобно вышло, правда? Освободилось место.
Она поставила рамку на место с таким звонким стуком, что я вздрогнула. — Я к вам больше не ходила. И к ним тоже. Гробовщикам этим. Вы теперь здесь, дочка её. Спрашиваете. Вот вам ответ. Ваша мама годами ждала своего шанса. И дождалась. Только цена… — она махнула рукой в сторону фотографии. — Цену вы знаете.
Я встала. Ноги были ватными. Меня тошнило от этой атмосферы, от этих слов, от этой страшной, чёткой картинки, которую она нарисовала. Мама — не жертва обстоятельств, не спасительница. Мама — расчётливая, завистливая тень, которая воспользовалась трагедией. — Почему… почему вы тогда ничего не сказали? В милицию? — прошептала я. Тамара горько усмехнулась. — А что сказать? Никто ничего не видел. Свидетель — один ваш отец, и тот был не в себе. Случайность, сказали. Несчастный случай. А я… у меня доказательств не было. Только уверенность здесь, — она ткнула себя в грусть. — И ненависть. Её хватило на всю жизнь.
Она проводила меня до двери. На пороге остановилась. — И вам, девушка, совет. Не копайтесь в этом. Выроете — сами не обрадуетесь. Вы свою маму любили, я вижу. Оставьте её в памяти такой. Святая простота.
Дверь закрылась. Я спустилась по лестнице, опираясь о стену. На улице шёл мелкий дождь. Я дошла до машины, села за руль, но не завела мотор. Просто положила голову на руль.
В голове бились две правды. Тёплая, грустная версия Ирины: «они друг друга спасали». И ледяная, ядовитая версия Тамары: «она ждала своего шанса».
Где была мама в тот момент? Что она делала? Стояла и смотрела? Или кричала, но ветер унёс её крик?
Я вдруг с отчётливой ясностью вспомнила одну деталь из детства. У мамы была фобия — она панически боялась открытой воды. В море заходила по колено, на лодки не садилась. Мы смеялись: «Мама, ты как кошка!». Она отшучивалась: «Я на суше рождена».
А что, если это была не фобия, а… последствие? Что, если каждый раз, глядя на воду, она видела не просто воду, а тёмную гладь того озера и силуэт, который в ней исчезает?
Меня вырвало. Резко, неожиданно. Я открыла дверь и склонилась над асфальтом, тронутым дождём. Тело сотрясали спазмы, хотя в желудке было пусто.
Когда всё прошло, я вытерла рот салфеткой. Руки дрожали. Я посмотрела на мокрый асфальт, на отражение в луже тусклого уличного фонаря.
Тамара была права в одном: копаться дальше было страшно. Но остановиться теперь было невозможно. Потому что вопрос, который родился у меня в голове в её идеально чистой, мёртвой квартире, был уже не вопросом, а приговором, который я вынесла сама себе:
А что, если она действительно могла её спасти?