28 января 1696 года Пётр становится единовластным правителем России после смерти его сводного брата Ивана V. Кто же он царь всея Руси Пётр I?
Пётр был великан, без малого трёх аршин ростом, целой головой выше любой толпы. От природы он был силач; постоянно обращаясь с топором и молотком ещё более развил свою мускульную силу и сноровку. Пётр уродился в мать, живость нервов и бойкость мысли были фамильными чертами Нарышкиных. Как следствие испуга от кровавых событий 1682 года и слишком часто повторяющихся кутежей уже на двадцатом году у него стала трястись голова и на красивом круглом лице в минуты раздумья или внутреннего волнения появились безобразившие его судороги. Всё это с родинкой на правой щеке и привычкой широко размахивать руками делало его фигуру всюду заметной. Непривычка следить за собой и сдерживать себя сообщала его большим блуждающим глазам резкое, иногда даже дикое выражение, вызывавшее невольную дрожь в слабонервном человеке. Многолетнее безустанное движение развило в нём подвижность. Торопливость стала его привычкой. Его обычная походка, особенно при понятном размере его шага, была такова, что спутник с трудом поспевал за ним вприпрыжку.
У Петра был несокрушимый истинно матросский аппетит. Современники говорят, что он мог есть всегда и везде; когда бы не приехал он в гости, до или после обеда, он сейчас готов был сесть за стол. Царь обедал в 11-12 часов и по окончании последнего блюда уходил соснуть. Даже на пиру в гостях он не отказывал себе в этом сне и, освежённый им, возвращался к собеседникам, снова готовый есть и пить.
Обстоятельства детства и молодости, выбившие Петра из старых чопорных порядков кремлёвского дворца, сделали его заклятым врагом всякого церемониала. Царь ни в чём не терпел стеснений и формальностей. Этот властительный человек, привыкший чувствовать себя хозяином всегда и всюду, конфузился и терялся среди торжественной обстановки, тяжело дышал, краснел и обливался потом, когда ему приходилось на аудиенции, стоя у престола в парадном царском облачении, в присутствии двора выслушивать высокопарный вздор от представлявшегося посланника. Будничную жизнь свою он старался устроить как возможно проще и дешевле. Монарха, которого в Европе считали одним из самых могущественных и богатых в свете, часто видали в стоптанных башмаках и чулках, заштопанных собственной женой или дочерями. Дома встав с постели, он принимал в простом стареньком халате из китайской нанки, выезжал и выходил в незатейливом кафтане из толстого сукна, который не любил менять часто; летом выходя недалеко, почти не носил шляпы; ездил обыкновенно на одноколке или на плохой паре и в таком кабриолете, в каком, по замечанию иноземца-очевидца, не всякий московский купец решился бы выехать. В торжественных случаях, когда, например, его приглашали на свадьбу, он брал экипаж напрокат у щёголя сенатского генерал – прокурора Ягужинского. В домашнем быту Пётр до конца жизни оставался верен привычкам древнерусского человека, не любил просторных и высоких зал и за границей избегал пышных королевских дворцов. Он не мог жить в комнате с высоким потолком и, когда попадал в такую, приказывал делать искусственный низкий потолок из полотна. Вероятно, тесная обстановка детства наложила на него эту черту. В Петербурге Пётр построил себе также небольшие дворцы, зимний и летний, с тесными комнатками: царь не может жить в большом доме, замечает иноземец-очевидец. Во всей Европе разве только двор прусского короля-скряги Фридриха Вильгельма Iмог поспорить в простоте с петербургским. Недаром Пётр сравнивал себя с этим королём и говорил, что они оба не любят мотовства и роскоши. Во дворце не было ни камергеров, ни камер-юнкеров, ни дорогой посуды. Обыкновенные расходы двора, поглощавшие прежде сотни тысяч рублей, при Петре не превышали 60 тысяч в год. Обычная прислуга царя состояла из 10-12 молодых дворян, большею частью незнатного происхождения, называвшихся денщиками. Пётр не любил ни ливрей, ни дорогого шитья на платьях. Но в последние годы Петра у второй его жены - царицы Екатерины Алексеевны (урождённой Марты Скавронской) был многочисленный и блестящий двор, устроенный на немецкий лад и не уступавший по пышности любому двору тогдашней Германии. Тяготясь сам царским блеском, Пётр хотел окружить им жену, может быть, для того, чтобы заставить окружающих забыть её слишком простое происхождение. Екатерина создала ему дом, уют домашнего очага, она прекрасная хозяйка, полевая жена, неприхотливая к любым условиям. Вместе они прожили 20 лет.
Ту же простоту и непринуждённость Пётр вносил и в отношения к людям; в обращении с другими у него мешались привычки старорусского властного хозяина с замашками бесцеремонного мастерового. Придя в гости, он садился на первое свободное место; когда становилось жарко, не стесняясь снимал кафтан. Привычка обходится за столом без ножа и вилки поразила и немецких принцесс за ужином в Коппенбурге. После дневных трудов, в вечерние часы, когда Пётр по обыкновению уезжал в гости или принимал гостей, он бывал весел, обходителен, разговорчив, любил вокруг себя весёлых собеседников и не терпел никакого ехидства, выходок, колкостей, ссор и брани. Привыкнув поступать во всём прямо и просто, он и от других прежде всего требовал дела, прямоты и откровенности и терпеть не мог увёрток. Добрый по природе как человек, Пётр был груб как царь, не привыкший уважать человека ни в себе, ни в других; среда в которой он вырос не могла воспитать в нём этого уважения. Природный ум, года, положение, прикрывали эту прореху молодости, но порой она проявлялась и в поздние годы. Вспыльчивость или находившее на него по временам дурное расположение духа, выражавшееся в судорогах, успокаивала теперь только Екатерина. Он любил повеселиться и пошутить, но часто шутки шли через край, становились неприличными или жестокими.
Бережливый во всём Пётр не жалел расходов на различные попойки. В тот век пили много везде в Европе и Петербургский двор не отставал от своих заграничных образцов. Штатный и непристойный до цинизма «всешутнейший, всепьянейший и сумасброднейший собор» был возмутителем спокойствия в столице со времён молодости Петра. Компания человек в 200 в Москве или Петербурге на нескольких десятках саней на всю ночь до утра пускались по городу «славить» и хозяева домов, удостоенные посещением, обязаны были угощать их и платить за «славление». Иноземные наблюдатели объясняли это так: царь-де старался сделать смешным то, к чему хотел ослабить привязанность и уважение. В пародии церковных обрядов глумились не над церковью и не над церковной иерархией, а просто срывали досаду на сословие, среди которого видели много досадных людей.