Четверг, восемь вечера
Воду она поставила ещё до звонка. Макароны лежали рядом — обычные, из жёлтой пачки. Ирина порезала помидор, вытерла руки о полотенце. Четверг, восемь вечера, тихая квартира с хорошим ремонтом, и есть хотелось так, что она уже прикидывала — хватит ли сыра натереть сверху или только масло.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Она ответила, зажав трубку между ухом и плечом — руки были мокрые.
— Ира, привет. Это Андрей.
Она чуть не выронила телефон. Не от страха, нет — от чего-то другого. Как если бы в коридоре включился свет, который ты сам точно не включал. Голос был тот же. Может, чуть тише, чуть более… старательный. Раньше он не старался — раньше он просто говорил, а она просто слушала.
— Андрей, — повторила она, как будто проверяла слово на вкус.
— Да, слушай, я буквально на минуту. Дело есть.
Ирина вытерла руки ещё раз. Полотенце упало на пол. Она не подняла его.
— Говори.
Просьба
Дело оказалось вот каким: у его жены Марины — курс процедур в платной клинике, в городе. Каждый день ездить из пригорода нереально. Месяц. Гостиница дорогая. А Катя говорила, что у Ирины хорошая квартира, что комната свободная. И он подумал — ну, может…
— Мы же не чужие люди, — сказал он. — Ты понимаешь.
Ирина стояла у плиты и смотрела, как вода начинает пузыриться по краям кастрюли. Ещё не кипела, но уже шумела — тот звук, когда вот-вот.
— Не чужие, — повторила она. Зачем повторила — сама не знала.
— Ну да. Просто пожить. Месяц, может меньше. Процедуры с понедельника, так что она могла бы заехать в воскресенье вечером. Марина не будет мешать, она тихая. Ей просто нужна база, чтобы не мотаться каждый день из пригорода.
Он говорил так, будто предлагал что-то разумное. Будто делился бизнес-планом с партнёром. Ирина помнила этот тон — он раньше так объяснял, почему алименты задерживаются. «Сложный период, ты же понимаешь, ну не могу я сейчас, вот через месяц всё стабилизируется». Через месяц не стабилизировалось. Через два — тоже.
Только раньше за этим тоном стоял человек, который реально зарабатывал — просто прятал. А теперь… Катя как-то между делом рассказывала: была у папы на дне рождения, а Марина при ней устроила скандал из-за того, что они никуда не поехали летом. И что папа просил у Кати денег на стоматолога — мол, сейчас кассовый разрыв, через месяц отдам. Ирина тогда не стала расспрашивать. Ей было всё равно. До этой минуты.
— Ира, ты слышишь?
— Слышу. Я думаю.
Она не думала. У неё в голове было пусто и горячо, как в той кастрюле.
Катя
Катя. Он сказал — Катя говорила про квартиру.
Вот это зацепило по-настоящему. Ирина не обиделась на дочь — Катя наверняка просто упомянула: мама сделала ремонт, красиво получилось. Обычный разговор. Но Андрей это запомнил. Запомнил и сделал из этого заход. Как будто развернул карту и ткнул пальцем: вот, тут можно.
— Марина — хороший человек, — продолжал он. — Ты бы…
— Подожди, — сказала Ирина. Голос прозвучал глуше, чем она ожидала. — Подожди. Куда пустить? Кого?
— Ну, Марину. Я же говорю — на месяц. Это же не…
— Ты мне звонишь… — Она запнулась. Потёрла лоб мокрой ладонью. — Ты мне звонишь, чтобы я пустила твою жену жить у себя. Бесплатно.
Пауза.
— Это не про экономию, — сказал он, и в голосе появилось что-то новое. Раздражение. Лёгкое, привычное — так он раздражался, когда она задавала неудобные вопросы тринадцать лет назад. — Это про нормальные человеческие отношения. У тебя комната пустует, у Марины нужда. Я не понимаю, что тут такого.
— Сколько стоит гостиница?
— Ну… тысяч сорок-пятьдесят нормальная. Но дело не в деньгах.
Ирина усмехнулась. Вышло некрасиво — скорее как выдох через нос.
— Не в деньгах, — повторила она.
Кастрюля наконец закипела. Вода полезла через край — шипя и расплёскиваясь на конфорку. Запахло горелым. Ирина рванула к плите, попыталась одной рукой сдвинуть кастрюлю и обожгла палец о мокрый край. Зашипела сквозь зубы, тряхнула рукой, уронила телефон. Он грохнулся на плитку пола, экран вверх.
— Ира? Ира, что там? — голос из динамика, далёкий и жестяной.
Она подняла телефон. Палец горел. На плите шипела лужа, газ чадил. Она выключила конфорку, сунула палец под холодную воду и только тогда вернула телефон к уху.
— Я тут. Уронила.
— Слушай, если тебе неудобно говорить…
— Мне неудобно, — сказала она. — Мне очень неудобно, Андрей. Но не потому что я уронила телефон.
Тринадцать лет назад
Она хотела сказать это спокойно. Как взрослый человек, который давно всё пережил и теперь просто фиксирует факты. Но голос поехал куда-то не туда — стал выше, тоньше. Она злилась на себя за это.
— Когда ты уходил, — начала она и запнулась. Палец пульсировал под водой. — Когда ты уходил, Кате было девять. Суд назначил восемь тысяч алиментов, потому что ты показал справку с зарплатой тридцать семь. Я тогда знала, что это… что это не всё. Что ты…
— Ира, причём тут это сейчас? — Он перебил. Конечно, перебил. — Мы вообще про другое разговариваем.
— Нет. Мы про это разговариваем. Ты просишь меня бесплатно поселить у себя твою жену — а я вспоминаю, как ты экономил на своей дочери. Это одно и то же. Это один и тот же… — она запнулась, подбирая слово, — …рефлекс.
— Какой рефлекс? Ира, ты сейчас несёшь… Послушай, это было тринадцать лет назад. Ты серьёзно сейчас будешь этим тыкать? Я думал, ты из этого выросла. У тебя квартира, работа, всё нормально. Что тебе стоит просто по-человечески…
— По-человечески?
Она выключила воду. Палец был красный, горячий. Ей хотелось заорать — по-настоящему, чтобы стены зазвенели. Но горло сжалось, и вместо крика вышло что-то глухое, будто она пыталась протолкнуть слова через вату.
— По-человечески было бы… было бы платить алименты вовремя. По-человечески было бы не показывать в суде фальшивую справку. По-человечески было бы…
Голос всё-таки дрогнул. Она замолчала. Стиснула зубы. Тишина в трубке — секунда, две.
— Ты помнишь, — сказала она тише, — февраль, Катя болела, а у меня не было денег на зимние сапоги её размера? Она носила прошлогодние, они жали. Я тогда… — Она не закончила. Не потому что забыла. Потому что горло опять перехватило, и продолжать было невозможно.
Нет
Андрей заговорил. Не сразу — выдержал паузу. Может, рассчитывал, что она сама смутится и извинится за тон. Раньше работало.
— Ира, я понимаю, что тогда было тяжело. Никто не спорит. Но это уже… это другая жизнь. Я не прошу тебя ничего прощать. Я прошу пустить Марину пожить на месяц. Это вообще разные вещи.
— Нет.
— Что — нет?
— Нет. Марина не будет жить в моей квартире.
Он засопел в трубку. Она слышала это сопение — тяжёлое, раздражённое. Так он сопел, когда она когда-то отказывалась подписывать бумаги, которые он приносил.
— Из-за сапог? — сказал он. — Серьёзно? Ты отказываешь человеку в помощи из-за сапог тринадцатилетней давности?
И вот тут что-то внутри у Ирины щёлкнуло. Не так, как в фильмах — не ледяное спокойствие, не благородная ярость. Просто дёрнулось что-то в груди, горячее и злое, и слова полезли сами.
— Да пошёл ты, Андрей, — сказала она. — Пошёл ты со своей Мариной и со своей гостиницей. Не звони мне больше.
И бросила трубку. Ткнула в красную кнопку так, что чуть не промахнулась мимо экрана.
Через пять секунд телефон зазвонил снова. Тот же номер. Она посмотрела на экран, как смотрят на таракана, — с брезгливым удивлением. Сбросила. Зашла в контакт и нажала «Заблокировать».
После
Тишина. На этот раз — настоящая.
Кастрюля стояла на выключенной конфорке. Вода в ней ещё булькала — тихо, по инерции. Макароны так и лежали рядом, в открытой пачке. На полу — мокрое полотенце. На плите — лужа, которая уже подсыхала. Палец пульсировал.
Ирина стояла посреди кухни и тряслась. Не от холода. Просто тряслась — руки, и плечи, и где-то внутри. Она прижала ладони к столешнице и попыталась выдохнуть.
Не так она себе это представляла. Вообще не так. В её голове — если бы она когда-нибудь думала об этом — она бы ответила ровно, точно, по пунктам. Назвала бы цифры. Объяснила бы, почему нет. Положила бы трубку с достоинством.
А вместо этого — «пошёл ты». И голос, который дрожал. И обожжённый палец. И макароны, которые она так и не сварила.
Она постояла ещё минуту. Потом включила конфорку снова. Взяла пачку неловко, оттопырив обожжённый, пульсирующий палец, попыталась насыпать макароны — рука дрогнула, и половина просыпалась мимо, на столешницу. Чертыхнулась, задев больным пальцем край кастрюли. Смахнула рассыпавшиеся со столешницы в воду. Те, что упали на конфорку — в мусорку.
Руки перестали трястись где-то через пять минут. Она заварила чай — кофе уже не хотелось — и села за стол.
Макароны переварила
Через полчаса позвонила Катя. Просто так — как обычно, по вечерам.
— Мам, как ты?
— Нормально, — сказала Ирина. Помолчала. — Макароны переварила.
— Опять?
— Опять.
Катя засмеялась. Стала рассказывать что-то про работу, про то, что не успела пообедать. Ирина слушала, подперев щёку рукой. Палец всё ещё побаливал. За окном горели огни чужих квартир — много, тесно. Её окно тоже где-то среди них.
Она не рассказала Кате про звонок. Не потому что решила скрыть. Просто не нашла с чего начать. «Твой отец позвонил» — и дальше что? Какими словами? Она не знала. Может, завтра. Может, нет.
После разговора с Катей она доела переваренные макароны — без сыра, просто с маслом, — помыла кастрюлю и вытерла плиту. На плитке пола осталось мутное пятно от воды, которая выкипела. Она протёрла и его.
Утром
Утром она думала об этом разговоре. Врать себе не стала — думала.
Не о том, что сказала «пошёл ты». Это ладно. Заслужил. Думала о том, что голос дрожал. Что она не смогла сказать то, что хотела — нормально, по-человечески, без срыва. Что тринадцать лет прошло, а тело среагировало так, будто три дня.
Пила чай у того же окна. Солнце было неплохое — не весеннее ещё, но уже чуть другое. В пустой комнате лежал свет. Та самая комната. Она туда заглянула — не специально, просто дверь была открыта. Постояла секунду.
Комната была её. Весь этот ремонт — её. Квартира — её. И то, что она вчера сорвалась, а не произнесла красивую речь — тоже её.
Может, в следующий раз получится ровнее. А может, и нет. Она закрыла дверь и пошла на работу. На обожжённый палец выдавила остатки мази от ожогов из старого тюбика, неловко замотала бинтом — криво, наспех, уже в прихожей.