Драматург Алексей Арбузов был далеким от кино человеком, а его пьесы, кажется, максимально неудобны для экранизации. Тем не менее, две попытки все же были.
В 1978 году Эра Савельева и Татьяна Березанцева сняли «Старомодную комедию», а четыре года спустя Савва Кулиш выпустил «Сказки… сказки… сказки старого Арбата». Оба фильма прямолинейно воспроизводят содержание исходных пьес и немногим отличаются от телеспектаклей. Однако несмотря на кинематографическую слабость, режиссеры этих лент использовали ряд символов, которые все же любопытно анализировать.
Образ светлого будущего
Так, в «Старомодной комедии» главный герой Родион Николаевич живет в частном двухэтажном доме с благоустроенным двориком. Здесь снято несколько сцен, причем персонажи общаются только в прихожей, камера не поднимается вверх. На приусадебном участке растут пышные цветы, туи, яблони и другие растения. Садик зритель видит мельком в конце фильма глазами Лидии Жербер, которая после жизни в санатории переехала к Родиону Николаевичу.
Дом объединяет сразу несколько любимых позднесоветских образов. Во-первых, частный дом, который можно было увидеть в «английских» детективах, вызывал у зрителей не просто ощущение домашнего уюта, но и максимальной завершенности на нелегком пути бытового обустройства. Для многих в СССР это была цель жизненного пути — обрести собственный домик с садом. Миллионы советских граждан горбатились на шести сотках, чтобы создать нечто похожее — яркое, благоухающее, эстетически достаточное пространство. Однако в большинстве случаев мечта оставалась недостижимой, а фактический результат не удовлетворял дачников в силу дефицита посадочного материала и возможности ухода за ними. Тем не менее пенсия в 50-55 лет становилась желанным временем, когда силы еще есть и свободного времени полно.
Во-вторых, сам сад, был символом идиллии, рая или — в более ранние времена — коммунизма. Во многих картинах эпохи соцреализма можно увидеть нечто похожее — колхозников, собирающих золотые снопы пшеницы или фрукты. Образ как бы говорил: трудный путь пройден, наступила пора жатвы. Однако в отличие от фильмов периода соцреализма, в «Комедии» дары природы предназначены сугубо двоим героям, а не обществу, это частный рай. Показывая ухоженные дом и сад, Савельева и Березанцева как бы приоткрывают перед Лидией Жербер перспективу ее будущего — светлого и счастливого, являющего заслуженным подарком в финале ее трудного жизненного пути.
Образ темного будущего
В фильме «Сказки… старого Арбата» также почти без купюр сохранены арбузовские диалоги — остроумные, но для кино избыточные. И сам сюжет, казалось бы, завершается благополучно: отец и сын Балясниковы — Федор и Кузьма, прежде враждовавшие, — мирятся, объединенные чувством к Виктоше, которая в итоге решает не связывать свою судьбу ни с одним из них. Возникает своеобразный любовный треугольник, в котором каждый остается при своем, но вместе с тем выходит из этой истории внутренне обогащенным.
Однако, в отличие от радостной перспективы предыдущего фильма, в «Сказках» сгущается мрак. С одной стороны, он необходим, чтобы показать кукол, созданием которых занимаются оба Балясникова. С другой — становится символом того финала, который ожидает каждого из них, а вместе с ними и всех нас.
Особенно тягостно смотрится эпизод, в котором старый мастер представляет свой последний шедевр — марионеток Елены Прекрасной и Париса, которые зачем-то оказываются похожими на Кузьму и Виктошу (на самом деле нет). По замыслу, этот момент должен показать отцовские чувства Федора, который даром что молодится, на самом деле заботиться о сыне и запечатлевает его в своем творчестве. Но из-за мрачной картинки эффект получается противоположным: мы видим метафору смерти, на которую в будущем обречены все герои.
При этом режиссер как бы не замечает накатывающего саспенса и обыгрывает ситуацию так, будто мы смотрим на что-то невероятно красивое и возвышенное. Но нас, зрителей, эта непроизводная подмена заставляет ужаснуться — дыхание смерти преподносится как шедевр, достижение, гениальная работа мастера. Все это выглядит так плохо, что даже хорошо. Это тот самый случай, когда рассинхронизация смыслов и визуальных образов позволяет зрителю подключиться и придумать свою собственную интерпретацию увиденного.