Временами, не справясь с тоскою
И не в силах смотреть и дышать,
Я, глаза закрывая рукою,
О тебе начинаю мечтать.
Не о девушке тонкой и томной,
Как тебя увидали бы все,
А о девочке тихой и скромной,
Наклоненной над книжкой Мюссе.
День, когда ты узнала впервые,
Что есть Индия — чудо чудес,
Что есть тигры и пальмы святые —
Для меня этот день не исчез.
Иногда ты смотрела на море,
А над морем сходилась гроза.
И совсем настоящее горе
Застилало туманом глаза.
Почему по прибрежьям безмолвным
Не взноситься дворцам золотым?
Почему по светящимся волнам
Не приходит к тебе серафим?
И я знаю, что в детской постели
Не спалось вечерами тебе.
Сердце билось, и взоры блестели.
О большой ты мечтала судьбе.
Утонув с головой в одеяле,
Ты хотела стать солнца светлей,
Чтобы люди тебя называли
Счастьем, лучшей надеждой своей.
Этот мир не слукавил с тобою,
Ты внезапно прорезала тьму,
Ты явилась слепящей звездою,
Хоть не всем — только мне одному.
Но теперь ты не та, ты забыла
Всё, чем в детстве ты думала стать.
Где надежда? Весь мир — как могила.
Счастье где? Я не в силах дышать.
И таинственный твой собеседник,
Вот я душу мою отдаю
За твой маленький детский передник,
За разбитую куклу твою.
1917 г.
Произведение Николая Гумилева, созданное летом 1917 года, носит исповедальный характер и отражает драматизм отношений поэта с Анной Ахматовой.
В стихотворении противопоставлены два образа жены: светлое воспоминание о юной «дикой девочке», с которой 17-летнего героя связывала искренняя первая любовь, и трагическая реальность взрослой женщины. Если детский идеал наполнен мечтами о великой судьбе, то повзрослевшая героиня предстает надломленной, словно «подбитая птица», в мире, сравнимом с могилой.
Лирический субъект обращается к прошлому как к спасительной опоре: память о чистой любви гимназических лет, сопоставимой с античной идиллией Дафниса и Хлои, помогает ему преодолеть тоску настоящего. Финал закрепляет поэтизацию детского образа, предлагая символический обмен реальности на идеализированное воспоминание.