Задумав рассказать историю графини Елизаветы Андреевны Воронцовой-Дашковой, мы первым делом отправились не в библиотеку, а на Моховую, 10. Хотелось увидеть тот самый масштаб, ту перспективу анфилад и высоту потолков, которые когда-то задавали тон жизни её семьи.
Тысячи петербуржцев проходят мимо, не подозревая, что за этим фасадом скрывается место с уникальной историей.
Когда-то здесь жил граф Андрей Шувалов, потом его дочь Елизавета. Фрейлина императорского двора, статс-дама, кавалерственная дама ордена Святой Екатерины, жена одного из самых влиятельных людей империи и настоящая хозяйка собственной судьбы.
Детство графини: как рождаются характеры
Елизавета Шувалова появилась на свет 25 июля (6 августа по новому стилю) 1845 года в Парголово. Крестили её 23 августа в местной церкви Спаса Нерукотворного Образа, при восприемстве князя Михаила Семёновича Воронцова, героя Отечественной войны 1812 года.
Мать Елизаветы, Софья Михайловна, урождённая графиня Воронцова. О ней сохранилось совсем немного сведений, но есть любопытная цитата Сергея Дмитриевича Шереметева:
«существо безобидное и совершенно бесцветное, никогда не отличавшаяся красотой и крайне неразвитая физически и умственно»
Отец, граф Андрей Павлович Шувалов, был генерал-майором и действительным статским советником. Современники знали его как человека сложной судьбы: в молодости блестящий офицер, лихой кавалерист, служил на Кавказе, где подружился с Михаилом Лермонтовым. Некоторые исследователи считают, что он послужил одним из прототипов Печорина.
Позже он оставил военную карьеру, стал видным земским деятелем, умеренным либералом, «горячо предался земскому делу» и отстаивал независимость городского самоуправления.
Лили, именно так звали Елизавету близкие, была старшим ребёнком в семье и с детства привыкла, что от неё ждут многого.
В дворянских домах ребёнка с ранних лет приучали к строгому распорядку дня, и еда была его важной частью. Завтрак в 11 утра, обед в 4 часа дня, ужин поздно вечером. За столом полагалось сидеть прямо, не спешить и знать назначение каждого прибора. Лили усвоила эти правила с детства, они стали частью её натуры.
Каким было её детство? Судя по тому, какой женщиной она стала: требовательной, властной, практичной и глубоко преданной семье, то воспитание она получила суровое, но справедливое.
Родовое имение Парголово, Петербург, дворцовые приёмы - мир, где с пелёнок знаешь свой долг перед родом и Отечеством. Характер отца, его независимость и стремление к практической общественной деятельности повлияли на формирование личности Елизаветы Андреевны.
Что мы нашли о её характере в мемуарах? Один из современников, подчинённый мужа, заметил: «Он был богат, а его жена ещё богаче…» — и в этой фразе уже слышна та особая, почти магнетическая власть, которую Лили имела не только над деньгами, но и над людьми.
Как Шувалова стала Воронцовой-Дашковой
Илларион Иванович Воронцов-Дашков. Это имя гремело по всей России. Генерал от кавалерии, участник Кавказской войны, министр императорского двора, позже кавказский наместник и главнокомандующий Кавказским фронтом. В 1865 году он вернулся с Кавказа, где участвовал в боевых действиях против горцев.
29 января 1867 года состоялось венчание. Елизавете Андреевне было на тот момент 22 года, Иллариону Ивановичу 30. Брак, который по всем раскладам должен был сложиться, как политический союз двух влиятельнейших родов, оказался историей настоящей любви.
Впрочем, не все восприняли его с восторгом. Мемуарист Эраст Андреевский с лёгкой язвительностью писал, что бабушка невесты «уж чересчур без меры радуется выходу замуж своей внучки Шуваловой за графа Воронцова-Дашкова», а само венчание назвал «скоропалительным».
Причина была прозаической: отцу невесты приказали в трёхдневный срок покинуть Петербург, и свадьбу пришлось играть второпях.
Но время показало, что поспешность не помешала счастью. Супруги прожили вместе почти полвека. У них родилось восемь детей: четыре сына и четыре дочери. Семья дружила с царской, дети Воронцовых-Дашковых часто проводили время с наследником престола Николаем Александровичем.
Дружба была почти родственной. В имении Ново-Томниково существовало «картофельное общество», неформальный круг ближайших друзей детства будущего императора.
Их встречи, конечно, не обходились без трапез. В дворянской среде гостеприимство считалось добродетелью, а «открытые обеды», когда приглашали даже малознакомых людей, позволяли заводить полезные знакомства и укреплять связи.
Дела семейные: хозяйка двух империй
Когда в 1903 году бездетный брат Елизаветы Андреевны скончался, она унаследовала обширные владения Шуваловых младшей линии — родовое имение Парголово и, самое главное, воронцовский майорат, включая знаменитый дворец в Алупке. И здесь Лили развернулась во всю ширь.
Она немедленно занялась восстановлением Алупкинского дворца. Из Одессы, Петербурга, из села Андреевского были перевезены мебель, картины, скульптура. Началась реконструкция старых и возведение новых хозяйственных построек. В имении модернизировали водоснабжение и канализацию, провели телефонную связь.
Елизавета Андреевна оказалась очень умелым управленцем. Она наладила работу имения так, что оно стало приносить доходы. Во дворце устроили комнаты под аренду, купальни, даже земельные участки можно было арендовать у семьи Воронцовых-Дашковых.
Что же до петербургского дома на Моховой, который мы специально посетили, то его построил её отец. В 1854 году генерал-майор Андрей Павлович Шувалов приобрёл участок, и по его заказу военный инженер Герман Паукер спроектировал трёхэтажный особняк.
Четыре года спустя архитектор Луиджи Феррацини перестроил фасад, добавил элементы барокко и установил ажурные ворота, увенчанные графской короной.
Кстати, в 1912 году особняк перешёл по наследству именно к Елизавете Андреевне. Сама она с мужем жила в другом доме - на Английской набережной, а Моховая использовалась как доходное.
Именно Елизавета Андреевна пригласила Фомина обновить интерьеры после пожара 1913 года, и лепнина, и знаменитые кессонные потолки кабинета до сих пор остаются одним из лучших образцов неоклассики 1910-х годов. Фомин не только обновил отделку, но и провёл в доме электричество, телефон и лифт.
Искусствовед Владимир Лисовский назвал эту работу одной из лучших у Фомина. Он писал:
«Интерьеры дома на Моховой, 10, можно считать одним из самых лучших произведений Фомина 1910-х годов... Превосходен плафон кабинета: овальный декорированный купол украшен чередующимися трапециевидными и ромбическими кессонами, заполненными розетками необыкновенно тонкой работы».
В этих обновлённых залах теперь собирался высший свет Петербурга. Сервировка была безупречна: белые скатерти с вензелем хозяйки, фарфор, который называли «белым золотом», и массивное столовое серебро.
Сегодня, сидя за накрытым столом в бывшем кабинете её отца, графа Андрея Шувалова, где сейчас располагается один из городских ресторанов, невольно вспоминаешь, что фарфор и серебро в те времена были не просто посудой, они служили символами статуса.
К примеру, сервиз, подаренный Екатериной II графу Орлову, весил почти две тонны. Конечно, нужно учесть, что он был рассчитан на 60 персон.
Забавно, что традиция завтраков в этих стенах сохранилась: интерьеры Фомина по-прежнему служат фоном для утренней трапезы, но уже для всех желающих.
Историческая реконструкция утренней трапезы позволяет представить, что могло украшать стол дворянской усадьбы. Пшённая каша с маслом, яйца всмятку с икрой, причём в дворянских домах чаще употребляли не красную зернистую, а паюсную, прессованную в плотную пасту, которую намазывали на хлеб.
На столе непременно присутствовало вишнёвое варенье - гастрономический символ домашнего уюта и детства. Помнится у Достоевского в «Братьях Карамазовых» Алёша просит именно его как память о детстве: «Помнишь, как ты маленький у Поленова вишневое варенье любил?»
Да и у Тургенева в «Рудине» добрая помещица «вишневым вареньем, бывало, все меня потчевала». Варенье здесь - знак внимания, тепла, домашнего уюта.
Сама еда была не мудрёной, но каждая деталь от выбора посуды до расположения приборов отсылала к неспешному ритуалу, где приём пищи был актом культуры, а не насыщения.
Интересна историческая преемственность: при графине дом использовался как доходный, квартиры в нем снимали состоятельные петербуржцы. Спустя век функция здания практически не изменилась, здесь по-прежнему временно живут люди, хотя формат, разумеется, стал иным.
И всё же, какой была сама Елизавета Андреевна? Современники в один голос отмечали её железную руку. Николай Бигаев, командир конвоя на Кавказе, вспоминал: «графиню страшно боялись».
По его словам, она могла встречать «иностранных царственных принцесс кивком головы», а гости боялись сесть с ней за стол. Но тут же делал оговорку: «Она была строга и сурова прежде всего к себе, а потом ко всем».
Другой сослуживец мужа, Николай Александрович, характеризовал её мягче:
«добрая женщина, к которой надо было уметь „примениться“».
Исследователи сходятся: она обладала «суровым и гордым видом», была «неподдельно важной и малодоступной». Однако за этой внешней непроницаемостью скрывался ум практика, умевшего считать деньги и держать в порядке многотысячное хозяйство.
Когда во время Русско-японской войны 1905 года часть корпусов дворца приспособили под лазарет для раненых офицеров, в парке появились киоски благотворительной «общины святой Евгении» (архитектор С. А. Стариков). Лили умудрялась совмещать благотворительность с практической пользой для имения, типично по-воронцовски.
Кавказское наместничество: за кулисами власти
Илларион Иванович с 1904 года возглавлял Главное управление Российского общества Красного Креста. Елизавета Андреевна, как и многие дамы из высшего света, посвящала благотворительности много времени.
В 1905 году мужа назначили наместником Кавказа, главнокомандующим войсками Кавказского военного округа и войсковым атаманом Кавказских казачьих войск. Елизавета Андреевна «старалась быть рядом». Что это значило на Кавказе начала XX века, где только что отгремела революция?
Великий князь Андрей Владимирович, заподозрив у её мужа старческое слабоумие, писал:
«Графиня к нему никого не пускает, принимает лично все доклады и управляет всем Кавказом лично, как гражданской частью, так и военною».
Испытание огнём: восстание в Тифлисе
Истинный характер Лили проявился в минуту прямой опасности. С началом Первой мировой войны на Кавказском фронте в ноябре 1914 года Тифлис (ныне Тбилиси), опорная база русской армии, был переполнен войсками и беженцами.
В городе нарастала паника, многие русские чиновники и их семьи спешно эвакуировались. Кто-то предложил графине уехать в безопасное место. Но она ответила отказом. Бигаев, лично слышавший ответ, записал дословно:
«Только трусы убегают. Вместо того, чтобы организовать защиту родной земли, родного города, часть населения позорно бегут, не жалея на это средств. Я не уеду».
Она осталась. И город постепенно успокоился, не затронув дом наместника. В этом жесте было всё: гордость, презрение к слабости, несгибаемая воля, которой она требовала от себя в первую очередь.
Революция: арест, тюрьма и исход
1916 год. Илларион Иванович умирает в Алупке. Императрица Александра Фёдоровна написала:
«Бедная графиня Воронцова. Она будет тосковать по своему милому старому мужу…»
В этой короткой фразе подлинное сочувствие. Елизавета Андреевна осталась одна с огромным имением, восемью детьми и страной, которая стремительно катилась в пропасть.
После Октябрьского переворота графиня уехала в Ессентуки, где собралась большая часть семьи. Но скрыться не удалось, вскоре её арестовали и поместили в тюрьму в Пятигорске.
И вот женщина семидесяти с лишним лет, всю жизнь проведшая во дворцах и при дворе, где завтраки подавали на серебре, а обеды растягивались на три часа, оказалась вдруг в тюремной камере.
Стремительное наступление Белой армии в 1919 году стало для неё спасительным: когда Кавказская Добровольческая армия подошла к Пятигорску, в хаосе отступления красных войск она смогла выйти на свободу. Но оставаться в России было уже невозможно.
В апреле 1919 года Елизавета Андреевна с семьёй младшей дочери покинула Алупкинский дворец. Они вышли на английском корабле, взявшем курс на Мальту. Она уехала навсегда. Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова скончалась 28 июля 1924 года в Висбадене и была похоронена на местном кладбище.
Что она чувствовала в последние годы? Тоску по России, по Алупке, по тому миру, которого больше не существовало? Или усталость после всего, что выпало на её долю?
Она прожила 78 лет. Из них 49 лет в браке. И ещё 8 как вдова, 5 из них в эмиграции, без мужа, без родины, без привычного уклада. Но она выстояла. Как выстаивала всегда.