Но Ритка всё не унывала.
Во-первых, жила надеждой на спасение. Где-то там, в будущем, ждал ОН. Не принц – это слишком пафосно, а просто ОН: красивый, непременно богатый, добрый, сильный. Тот, кто придёт и решит все проблемы. Заберёт её отсюда и увезёт далеко-далеко, где не пахнет «тараканьим» брюхом и мать не шипит: «Жрёшь как слон».
Во-вторых, все каникулы она проводила у бабушки Даши в Ромашино. Там тоже не рай был: на огороде целыми днями приходилось пахать, дом намывать, кур и кроликов кормить. Дед с бабкой – люди старые, строгие, со своими порядками, но не били и кормили нормально: три раза в день, горячим, без попрёков. Ритка отъедалась, отсыпалась, отогревалась душой. Возвращалась в Пореченск всегда румяная, округлившаяся, с блеском в глазах.
Мать смотрела на неё волком. С восьмого класса, едва Рита вступила в подростковый возраст, мать начала подозревать её в беременности каждую осень. Орала, била по щекам, загоняла в угол вопросами: «С кем шлялась? Кто он? Аборт делать будешь?» Успокаивалась только когда лично видела использованные прокладки. Выдыхала, отворачивалась, будто ничего и не произошло.
Однажды Ритка заикнулась было:
– Может, мне в деревню жить переехать?
Мать скривилась, ухмыльнувшись:
– Да кому ты там нужна, большеротая? Тебя и так еле терпят там.
Спросить об этом самих бабушку с дедом она догадалась позже, через год, кажется. Прижалась к ней, спросила тихо, боясь ответа. А та глянула на неё поверх очков и сказала просто:
– Приезжай. Место есть.
Ритка задохнулась от счастья. Решила, что в следующий раз – и навсегда – скажет матери, соберёт вещи и уедет. Но тут взъерепенилась мать: кто будет дома убираться? Весь быт на Ритке лежал: мыть, стирать, за продуктами ходить (с отчётом по чекам). Готовку мать не доверяла – сама стряпала для своего Аркашечки, а остальное – на Ритку.
Не отпустила. Так и жили до тех пор, пока их с квартиры не погнали. Жильё-то, оказывается, было бабкино – по папиной линии. Пока они с матерью жили сами, бабка Люба терпела: внучка живёт всё-таки, не чужая. Долго терпела – до десятого Ритиного класса. Но однажды пришла, глянула на Таракана своими колючими глазками, поджала губы и сказала коротко: «Съезжайте». Мать попыталась было спорить, но бабка даже слушать не стала: «Пожили – и хватит!»
Таракан сразу как-то сник. Ему явно не улыбалось искать жильё, да ещё с таким довеском, как чужая девчонка. Он сидел на кухне и молча курил в форточку. Мать металась по квартире, причитая. Ритка подозревала: это добром не кончится.
Но, вопреки всем ожиданиям, всё обернулось к лучшему. Таракан быстро сбежал. Собрал скудные пожитки в два пакета и исчез в направлении своей общаги, даже не попрощавшись. Мать потопталась на пороге, глянула на Ритку и произнесла:
– Я к нему. А ты... ну, не знаю. Как-нибудь.
И ушла.
Ритка осталась одна в пустой квартире. Сидела на полу, пытаясь понять: её бросили или освободили? Через пару дней выяснилось, что мать звонила бабке Любе и отцу. Сказала: «Забирайте свою девчонку или отказную напишу. Пусть в детдом чапает, недолго осталось алименты государству платить – до совершеннолетия».
Ритка уж не знала, как они там судили-рядили, но в итоге её оставили в квартире. Отец с бабкой присматривали за ней. Раз в неделю привозили продукты, давали немного денег на самое необходимое, но Ритке хватало. Вторую комнату быстро сдали квартирантке – Анне, женщине средних лет, бездетной, после развода. Договорились: она приглядывает за Риткой и за порядком в квартире. Анна оказалась тихой, незаметной, не в своё дело не лезла, но еду проверяла в холодильнике и могла спросить строго: «Ты сегодня ела вообще?»
И Ритка зажила!
Сначала она просто выдохнула. Перестала вздрагивать от каждого шороха, таскать еду тайком, ждать подзатыльника. А потом расцвела.
Из зашуганного цыплёнка, которого били и пинали, она превращалась в ту, кем всегда должна была быть. Серые глаза распахнулись, засияли. Огненная копна волос перестала быть поводом для насмешек, став её гордостью, а пухлые губы свели с ума не одного парня в школе.
К одиннадцатому классу Ритку было не узнать. Она опять громко смеялась, ходила по коридорам, виляя бёдрами и ловя взгляды. Яркая, весёлая, её невозможно было не заметить. Смотрели все: и мальчишки, и девчонки, и даже учителя. Королева. Без короны, но с рыжей гривой.
А почти сразу после школы Ритка выскочила замуж и переехала к мужу. Бабкину квартиру продали, деньги поделили, Ритке тоже перепало немного, но всё ушло на свадьбу да ноутбук купила.
Прошло время. Аркашечка помер – сердце, говорят. Мать пожила ещё немного в его комнате в общаге, но быстро выперли: не жена, не родственница, никаких прав. Она собрала пожитки и подалась в Ромашино, к своей матери – бабе Даше.
Та встретила её на пороге, глянула поверх очков и сказала коротко: «Живи». А через неделю приехала в Пореченск оформлять дарственную на дом на имя Ритки.
– Чтоб знала, – сказала баба Даша тогда. – Твоё это, а она так... пожилая квартирантка.
Бабы с дедом вскоре не стало, умерли быстро, в один год, словно сговорились. Мать осталась жить в доме одна.
...Электричка плавно, с шипением, остановила ход. Ритка очнулась от воспоминаний, глянула в окно – старая, знакомая платформа. Поднявшись, она перешагнула через ноги храпящей тётки, чуть не наступив ей на пятку. Та дёрнулась, замычала во сне, но даже не проснулась. Ритка выскочила на перрон, вдохнула горячий июльский воздух. Пахло пылью, травой и чем-то ещё, далёким, забытым – детством, что ли?
Покатила чемодан по булыжной мостовой. Колёса жалобно скрежетали по камням. Сумка то и дело сползала с плеча, рюкзак болтался за спиной, лямки впивались в кожу. Каблуки то и дело проваливались между камнями, Ритка спотыкалась и думала: «Снять их, что ли, или дальше мучиться?» Но босиком было бы ещё хуже: камни острые, осколки бутылок то тут, то там.
Кое-как доковыляв до асфальта, она выдохнула с облегчением. Колёсики наконец покатились по более-менее ровному полотну дороги. Впереди виднелся мост, за ним – улица Заречная и Риткин дом.
Она перешла через широкий бетонный мост, по которому туда-сюда ездили машины и мотоциклы. По бокам были аккуратные пешеходные дорожки, отделённые парапетом от проезжей части. Ритка перехватила сумку поудобнее и зашагала дальше. Вот она – улица детства: сначала тянулись обычные деревянные избы, а чуть дальше, в сторону леса, стояли пять кирпичных домов в ряд. Добротные, крепкие, все двойные, на две семьи. Когда-то богатый совхоз построил их для своих работников, и видно было, что хозяева здесь есть: ухоженные палисадники, крашеные заборы, цветы, кусты, кое-где новенькие пластиковые окна поблёскивали на солнце.
Риткин дом, второй по счёту, казался чужеродным элементом в этом ряду, словно нарыв на здоровом теле: покосившиеся ворота, облупившаяся краска, доски, отставшие от столбов. Ритка толкнула калитку, висевшую на одной петле, будто пьяная. Та, противно скрипнув, подалась внутрь.
Палисадник утопал в траве по пояс. Ни цветов, ни ухоженных кустов – лишь буйство сорняков да крапива, которая жглась, задевая голые ноги. Ритка поморщилась, отступив на узкую дорожку из выщербленных кирпичей.
За домом виднелся огород: чахлые перья лука, пара скудных грядок с укропом, какая-то ботва – то ли морковь, то ли свёкла, не разобрать. Всё остальное – сорняки и запустение.
– Себе же на прокорм посадить не может, – пробормотала Ритка, опуская сумку на землю и оглядевшись.
Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь отдалённым лаем собаки за забором да шелестом ветра в высокой траве. Ритка перевела дух и пошла к крыльцу.
Конец ознакомительного фрагмента