Электричка оказалась современной: чистая, с мягкими креслами, кондиционером и даже розетками между сиденьями. Ритка устроилась у окна, прижавшись виском к прохладному стеклу и наблюдала, как за окном мелькают берёзы, поля, деревушки.
Рядом, развалившись, сидела полная женщина в полосатом сарафане, окруженная пакетами из сетевого продуктового. Ее ноги в разношенных босоножках вытянулись почти на весь проход. Ритка покосилась на грязные пятки и сбитые ремешки, поморщившись: «Лишний раз теперь не выйдешь. Перешагивай через неё, танцуй...» Отвернувшись обратно к окну, она погрузилась в воспоминания.
...До пятого класса всё было нормально. Отец, строгий и властный, в форме, – таким запомнила его Ритка, служил в колонии под Пореченском. Он никогда не бил, не кричал даже. Наказывал за проступки по-своему: заставлял книжку прочитать страниц двадцать и пересказать. Ещё сладостей лишал, мультиков. Справедливо.
Жили хорошо. Ритка ходила в бассейн, в кино, на ёлки. Летом ездили на море, в Анапу, останавливаясь в пансионате с бассейном и «шведским столом». Одежда была у неё хорошая, не хуже, чем у других. Всё как у людей было, но внезапно, как гром среди ясного неба, жизнь Ритки перевернулась.
Когда она училась в пятом классе, отец ушёл к любовнице. Оказалось, у него давно была другая женщина. Он умело скрывал это: задерживался на работе, уезжал в командировки, а на самом деле...
Мать рыдала неделями, не вставая с постели. Сначала и Ритка плакала, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. А потом выяснилось страшное: мать её не любит. Пока отец был рядом, пока семья держалась, это было не так заметно. Но когда всё рухнуло, стало ясно – Ритка раздражает мать: «Вся в отца!» Рыжая, веснушчатая, с большим ртом, говорит громко, смеётся – тоже громко. Вся в него.
– Угомонись, прорва, – шипела мать. – Не ори! Не прыгай! Не беси меня!
Ритка затихала, забивалась в угол и наблюдала, как мать курит в форточку, глядя пустыми глазами в стену.
Папаша, оказалось, тоже её не любил, а просто терпел, пока не появилась та, весёлая, не то что мать. У них родилась девочка, тоже рыженькая и кудрявая. Ритка видела её раз в коляске: пухлую, розовую, в кружевных ползунках.
Отец изредка приходил по выходным, вручал шоколадку, водил в кафе. Говорить было не о чем. Сидели молча, глядя в тарелки. Ритка понимала: он тяготится, приходит по обязанности, а сам думает о своей новой семье, о новой дочке, которую любит по-настоящему.
Тогда она осознала: она никому не нужна.
С деньгами стало туго. Мать, которая никогда толком не работала, вдруг поняла, что жить не на что. Пошла уборщицей – уволилась через месяц. Продавцом – продержалась две недели. «Там кругом одни идиоты, – жаловалась она. – Невозможно находиться. Унижают, платят копейки».
Она окончательно теряла силы и желание бороться. Просто опускалась на дно, увлекая Ритку за собой.
Иногда голодали. Пачки «Геркулеса» хватало на три дня – и больше не было ни крошки. Ритка варила жидкую кашу на воде, делила на три раза и считала завитки настенного ковра, чтобы не думать о еде. Алименты от отца приходили – на них и жили. Но они как-то быстро тратились на долги, коммуналку, сигареты матери. Та была транжира в самом буквальном смысле. Не умела и не хотела разумно распоряжаться скудным бюджетом. В первый же день после получения денег покупала дорогие продукты, они съедались, а через неделю в холодильнике не оставалось ничего. Сначала подруги и знакомые давали взаймы, но со временем поток помощи иссяк, и желающих поддержать почти не осталось.
В школе Ритка скатилась сразу. Не до учёбы стало, когда в голове билась одна мысль: «Где бы поесть?»
Подаренный отцом на день рождения простой смартфон пришлось продать, а взамен купили ей старенький бэушный кнопочный телефон. Компьютера или ноутбука у неё, конечно, не было, и это постоянно создавало проблемы – уроки частенько было не на чем делать.
С этим выручала Владка – лучшая подруга. Иногда единственным приёмом пищи за день становился ужин у неё дома. Ритка приходила, делала вид, что просто в гости, и ела всё, что предлагали. Владкины родители думали, что она просто хорошо ест – растёт, а она росла на их котлетах.
Но Ритка не унывала, оправилась уже после ухода отца. В школе научилась делать вид, что всё отлично, что жизнь прекрасна, а сама она – весёлая и классная девчонка. Хотя голова иногда болела от голода, коленки дрожали, а руки тряслись, она смеялась, шутила, задирала парней и строила глазки.
Ритка научилась не париться, когда ей отдавали донашивать Владкины вещи. Та, высокая и длинная, вырастала из одежды и обуви быстро, а Ритка была мелкой, и ей подходило идеально. Она благодарила и улыбалась – что ещё оставалось? Слёзы в подушку она давно уже выплакала.
А потом появился отчим. Мать называла его ласково «Аркашечка», заглядывала в рот, порхала вокруг него, как бабочка.
Сам же он был невысокий, усатый, с пузцом, выпирающим из-под засаленных рубашек. Ритка прозвала его «Тараканом» про себя – вслух боялась, конечно.
Поначалу казалось, что жизнь налаживается. Мать ожила, стала улыбаться, перестала смотреть в стену пустыми глазами. Работать ей больше не нужно было – Аркашечка трудился на заводе и, по их меркам, неплохо зарабатывал. В холодильнике появилась еда, на столе – скатерть, в материнских глазах – блеск. Но очень скоро стало ясно: раньше было лучше. Едой Ритку начали попрекать.
Сначала мать:
– Это для папы пирог, не тронь.
Ритка смотрела на румяный бок, ноздри щекотал запах ванили, но она отходила, сглатывая слюну.
– Мелкая вошь, а жрёшь как слон, – шипела мать, когда Ритка тянулась за хлебом.
Даже суп наливали по-разному. Ей – жижу с луком. Ему – густой, с мясом и картошкой.
– На, папочка, кушай, – ворковала мать, ставя перед ним тарелку.
«Папочка»! Ритке вместо отца он так и не стал. Видя, как мать к ней относится, Аркашечка тоже осмелел. Начал выговаривать за тройки, за то, что позже пришла, за громкий смех, за то, что вообще жила.
Ритка научилась есть тайком, пользуясь любой возможностью. Отрежет лишний кусок колбасы – и в рот быстро, боясь быть пойманной. Конфету вытащит из припрятанных – и за щёку, чтоб не хрустела. Получала, конечно. Мать руки распускать начала: за волосы таскала, раздавала, не стесняясь, подзатыльники, затрещины, да так, что голова дёргалась. Таракан тоже не отставал. Ремень взял в привычку в ход пускать – по ногам, по заду, но в одежде. Бил с удовольствием, с чувством, с расстановкой. Никаких поползновений в другую сторону, к счастью, не было. Просто тупая, бытовая жестокость: тычки, подзатыльники, оплеухи. Никто их не считал, отвешивали оба щедро.
Но Ритка всё не унывала.