Когда гроб опустили, Валентина Петровна почувствовала, как дышать стало легче. Ощущение было, словно огромный шкаф, который много лет давил ей на грудь, наконец исчез. Эта мысль испугала её, и она быстро осмотрелась, проверяя, не изменилось ли что-то в её лице.
Лицо, судя по шепоту соседок, у неё как раз было «как у вдовы и должно быть» — бледное, сосредоточенное. В руках она крепко держала платок, хотя уже давно не плакала. Настоялась ещё в морге и дома — слёзы вышли, осталась сухая усталость.
— Держись, Валь, — вздохнула соседка по подъезду. — Всё равно он тебе не муж, а наказание был.
Валентина не ответила. Всегда терпеть не могла, когда о покойных говорили плохо, особенно в первые дни. Гена действительно был её наказанием. Но был и её жизнью, как ни верти.
С Геной они прожили сорок один год. Из них трезвых — ну, может, лет семь наберётся, если сложить по кусочкам. Остальное — праздники, «по чуть-чуть», «с мужиками посидели», больнички, извинения, «больше не буду», и снова по кругу.
И всё равно где-то в глубине памяти прятался совсем другой Гена — тот, из троллейбуса, в кожаном пиджаке, с цветами в целлофане, когда он впервые к ней подошёл. Тогда он пах дешёвым одеколоном и леденцами, а не перегаром. Тогда он слушал. Тогда он видел её, Валю, а не только бутылку на столе.
— Мам, поехали? — мягко тронула за локоть дочь Оля. — Тут уже всё.
Валентина кивнула и ещё раз взглянула на свежий холмик. Никакого облегчения на самом деле не было. Свобода пришла без инструкции, что с ней делать дальше.
Дни после похорон потянулись одинаково. Утром — таблетка от давления, чай с половинкой вчерашней булочки, звонок дочери:
— Мам, ты как? Еду вечером.
— Нормально, не переживай.
Оля приезжала с пакетом продуктов, что-то вытирала, переставляла, прятала бутылки, которые находила всё ещё — из‑под кровати, за старым шкафом, в антресоли.
— Ну надо же, — ворчала она. — Умер, а «приветы» свои всё рассылает.
Валентина молча забирала пустые бутылки и складывала в мешок. Шуршание полиэтилена было похоже на шёпот: «Поздно, поздно, поздно…»
Они с Геной познакомились в семидесятом, на остановке «Заводская». Она после техникума, он — слесарь, только что из армии. Тогда у него уже был привычный жест — дернуть полупустой стакан одним махом, — но она этого ещё не знала. Тогда он просто шутил, помог донести сумку, проводил до подъезда. Всё было «как у людей»: кино, прогулки, «нашёлся хороший парень, не пьёт, работает», как говорила её мама всем соседкам.
Первые запои начались после рождения Оли. Он тогда получил премию и «немножко отметил». Немножко растянулось на две недели. Потом были «ремиссии», лечение, кодировки, заговоры в деревне у какой‑то бабы Нюры — Валя возила его даже туда.
Она привыкла жить как на пороховой бочке. Радоваться тихим вечерам, когда он приходил трезвый, приносил конфеты и смотрел с ней телепередачу. И ненавидеть дни, когда телефон молчал, а в голове вертелось: «Только бы живой, только бы не подрался опять».
Когда Гена умер — банально, от сердца, после очередного «застолья у Васи» — ей казалось, что вместе с ним обрушится весь её мир. Но мир не рухнул. Он только оглох. Стало слишком тихо.
На третий день после похорон Валентина поймала себя на том, что слушает тишину. Нет шарканья по коридору, нет стука о дверной косяк, нет пьяных попыток попасть ключом в замок. И от этого было так же странно, как если бы из квартиры внезапно вынесли не только мебель, но и воздух.
Её в интернет «вытащила» всё та же Оля.
— Мам, ну сколько можно сидеть одной? У тебя подружки все с дач не вылезают, а зимой ты совсем как в нору уходишь. Давай хотя бы фильм посмотрим онлайн.
Для этого пришлось купить новый смартфон, подключить безлимит, научиться нажимать и не бояться, что «всё сломаю».
Потом Оля принесла ноутбук:
— У нас на работе списывали старые, я спросила, можно ли тебе. Печатать проще, чем с телефона.
С ноутбуком пришли и окна в чужие жизни: ролики «как печь пирог за 15 минут», рассказы таких же женщин, форумы «вдовы 50+», и, конечно, реклама сайтов знакомств.
На одном таком сайте Оля и зарегистрировала маму.
— Я сама, — успокаивала она, щёлкая по клавиатуре. — Фамилию писать не буду, только имя, возраст чуть поменьше — да шучу я, не хмурься. Фотку вот эту поставим, где ты с цветком. Красивая же.
— Оля, ну ты что, с ума сошла? В моём возрасте… — Валентина смущённо отодвинула ноутбук. — Кому я нужна?
— Вот именно — в твоём. Ты живая, здоровая, голова на месте. Хочешь до конца дней сериалами досиживать?
Она промолчала. Больше всего Валю пугало не то, что над ней посмеются. Пугало, что вдруг кто‑то действительно ответит.
Ответы пришли уже вечером. Десяток странных сообщений — от слишком молодых, от женатых «ищу просто общения», от тех, кто писал без знаков препинания и с явными намёками. Валентина решила, что дочь была права только насчёт сериалов.
А потом пришло короткое:
«Здравствуйте, Валентина. Вы на фото очень спокойная. Это редкость. Я Сергей, 66 лет, не пью 30 лет, вдовец, живу в области. Если захотите — можем просто переписываться. Без глупостей».
Она перечитала несколько раз: «не пью 30 лет». Как будто кто‑то специально ткнул пальцем в самую боль.
— Мам, тебе кто‑то серьёзный написал? — заглянула в комнату Оля.
— Да так… один мужчина. Пишет, что не пьёт.
— Уже плюс, — усмехнулась дочь. — Ответишь?
Валентина долго стучала по клавиатуре двумя пальцами, стирала, писала заново. В итоге отправила сухое:
«Здравствуйте, Сергей. Спасибо за письмо. Я не очень умею в эти ваши чаты. Можно на “вы” и без панибратства?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Конечно, можно. Я вообще за уважительное общение. А вы любите читать?»
С этого всё и началось.
Переписка затянулась. Сначала Валентина отвечала Сергею через день, потом каждый вечер. Она удивлялась сама себе: как легко с ним разговаривать о том, о чём с Геной не разговаривали десятилетиями.
Сергей писал аккуратно, с запятыми, иногда вставлял смайлик, но без детсадовщины. О жизни он рассказывал просто:
работал водителем автобуса, потом, после инфаркта, ушёл на пенсию. Жена умерла восемь лет назад, дети выросли и разъехались.
«Я тут не невесту ищу, — писал он однажды, — а человека, с которым можно чай пить и не бояться молчания».
Валентина долго смотрела на эту фразу.
С Геной молчание всегда было тревожным: если молчит — значит, либо трезвый и злой, либо пьяный и всё равно злой. С Сергеем их молчания в переписке были мягкими: иногда он просто присылал фотографию заката над рекой, подписывая «Сегодня у нас так».
Она ответила ему своим: сняла с балкона вечерний двор — лавочка, рябина, детская площадка, где уже давно никто не играл.
«Красивый у вас двор, тихий», — написал он.
«Иногда слишком тихий», — неожиданно для себя призналась Валя.
Через пару недель он нерешительно предложил:
«Можно, я вам позвоню? Голос многое рассказывает. Обещаю, навязываться не буду».
Она долго ходила по комнате с телефоном, как будто тот был гранатой. В конце концов, глубоко вдохнула и написала:
«Звоните. Только не поздно. У меня давление шалит».
Голос у Сергея оказался мягкий, чуть хрипловатый, с каким‑то старомодным уважением. Он всё время называл её по имени‑отчеству: «Валентина Петровна», и она сначала даже смущалась.
— Так и вижу вас учительницей, — засмеялся он. — Строгой, но доброй.
— Я в бухгалтерии всю жизнь, какая там учительница, — возразила она.
— А по голосу — учительница, — стоял на своём Сергей. — Может, вы по жизни людей считать и учить умеете.
Она поймала себя на том, что улыбается в темноту комнаты.
Первая серьёзная трещина между ней и дочерью произошла как раз из‑за этих звонков.
— Мам, — как‑то вечером сказала Оля, заглянув в кухню, — ты опять с ним болтала?
— С кем — с ним? — насторожилась Валентина.
— С этим… Сергеем. Я слышу же, голос мужской.
Валя почувствовала, как к щекам приливает жар, словно её застали за чем‑то неприличным.
— Болтала, — честно призналась. — А что такого?
Оля села напротив, подперев щёку ладонью:
— Мам, ты точно понимаешь, что там за люди сидят? Мошенники, охотники за квартирами, да кто угодно. Вы с ним даже ни разу не виделись.
— И что? — неожиданно резко перебила Валентина. — С твоим отцом я виделась каждый день. И что, легче было?
В кухне повисла тишина. Оля опустила глаза.
— Извини, — тихо сказала она. — Я просто боюсь за тебя. Ты у меня одна.
Валя вздохнула:
— Я тоже одна. Уже давно. Только раньше одна — рядом с пьяным, теперь одна — с телефоном. Разница всё‑таки есть.
Оля потёрла виски.
— Ты хоть фамилию его знаешь? Адрес? Дети у него есть?
— Знаю, — кивнула мать. — Всё знаю. Не думай, что я совсем дурочка. И не переживай так.
Но ночью долго ворочалась, вспоминая чужие страшилки: «втереться в доверие», «переоформить квартиру», «оставили ни с чем». Она даже хотела предложить Сергею вообще больше не звонить.
Утром телефон сам собой высветил его имя.
— Доброе утро, Валентина Петровна. Я тут думаю… Не пугайтесь, я не навязываюсь. Может, когда‑нибудь встретимся? На людях, в кафе. Я приеду к вам. Если, конечно, вы не против.
Она молчала несколько секунд, и он торопливо добавил:
— Если страшно, можем не торопиться. Я всё понимаю.
Валентина неожиданно для себя ответила:
— Приезжайте. Только без сюрпризов. Предупредите заранее, когда.
Положив трубку, она долго сидела, глядя в одну точку. Потом поднялась, подошла к зеркалу.
Оттуда на неё смотрела женщина с аккуратно убранными волосами, в домашнем халате, с усталой, но всё ещё живой линией губ.
— Ну что, Валя, — сказала она своему отражению, — старые шторы придётся постирать.
О дате приезда она сказала дочери только накануне.
— Мама, ты издеваешься? — Оля схватилась за голову. — Завтра? Ты в своём уме?
— В своём, — спокойно ответила Валентина. — Мы в кафе встретимся, в «Орбите». Там людей полно.
— Я тоже приду, — решительно сказала Оля. — Сяду за соседний стол и посмотрю, кто там.
— Не придёшь, — мягко, но твёрдо сказала мать. — Я взрослая. Если что‑то пойдёт не так, я позвоню тебе прямо оттуда.
Оля вспыхнула:
— Значит, я тебе не нужна?
— Нужна, — Валентина обняла дочь. — Но это шаг, который я сама должна сделать. И сама за него отвечать.
Дочь ещё долго ворчала, но в конце концов сдалась. На прощание только сказала:
— Ладно. Только сфотографируй его на телефон. И паспорт пусть при тебе достанет, ясно?
Валя засмеялась впервые за весь разговор:
— Оля, ты как следователь.
— А ты как школьница, которая тайком с уроков сбегает, — обиженно фыркнула дочь.
Кафе «Орбита» встретило её всё тем же запахом котлет и кофе, что и двадцать лет назад, когда они с Геной отмечали там его очередную «круглую дату». Тогда он пришёл уже «под шафе», и весь вечер она ловила его стакан, чтобы тот не опрокинулся на скатерть.
Сейчас она сидела у окна и сжимала в руках маленькую сумочку. На столике стоял заранее заказанный чайник с чаем и сахарница.
Сергей опоздал на семь минут.
Она увидела его сразу — невысокий, в аккуратной куртке, с чуть седой шевелюрой и внимательными глазами. В руках букетик жёлтых хризантем, не роскошный, а «по‑человечески».
Он остановился у входа, оглядел зал, и их взгляды встретились. Валя почувствовала, как сердце предательски бухнуло.
— Валентина Петровна? — спросил он, подходя к столику.
— Сергей? — переспросила она.
— Можно просто Сергей, — улыбнулся он. — Но если вам так спокойнее — можете пока на «вы».
Он сел так, чтобы не слишком к ней приближаться, положил на стол букет:
— Это вам. Я цветы выбирать не умею, продавщица сказала, что эти «солнечные».
— Спасибо, — Валя коснулась лепестков. Цветы пахли свежестью и чем‑то аптечным. — Красивые.
продолжение