Ард В. «Перепиши мою смерть»
Без заявки на магический реализм остросюжетный роман Веры Ард всё же вызывает двоякие чувства по поводу жанра. Триллер про писателя, который хочет писать под требования рынка, а не то, что «рвётся изнутри», вышел разносторонним и кинематографичным.
Из аннотации:
«Популярный автор чувственной прозы готовит для стриминга сценарий по русской классике — роману «Любовь бессмертная». По его замыслу главная героиня из «тургеневской барышни» превращается в феминистку, выступающую против ограничений XIX века и свободно относящуюся к отношениям с мужчинами. Однако героине книги не нравится её новая роль. И вскоре писателю придётся на себе прочувствовать, что бывает, когда твоей судьбой управляет кто-то другой…»
Костя, автор пары десятков любовных романов, которые покупают перед полётом или на остановках поездов дальнего следования, богат и отчасти знаменит. Он достиг того, о чём мечтают почти все писатели: жить за счёт своего таланта (на гонорары от своих книг). И дело не в везении, а действии от противного: доказать кому-то, что ты чего-то стоишь. В данном случае, Костя всеми силами старался показать своей матери, что он лучше её почитаемого предка. Который, по стечению обстоятельств, был признанным писателем классической литературы.
Что прадед Кости написал помимо романа, который стал одним из главных героев, история умалчивает. Отчасти это неважно, потому что пришлось бы пересматривать и сравнивать все его тексты с романом «Любовь бессмертная», который Костя и взял за основу художественного фильма: именно эту книгу на протяжении сотни лет оберегал род семьи Кости. И одновременно боялись её — уж слишком много непонятного, связанного с этим романом, история утащила с собой.
Вернёмся к герою. Всю свою жизнь он существовал в тени своего известного предка. Поэтому и стал писателем: вопреки, а не благодаря, хотя талант у него замечали ещё в детстве. Правда, все, кроме матери.
И вот он получает в наследство рукопись своего прапрадеда — чистый и светлый роман «Любовь бессмертная». Герой решает "осовременить" его в угоду массовому потребителю и себе, превратив тургеневскую барышню в феминистку и наполнив текст сценами жестокости и разврата. Проблема возникает, когда героиня Ольга (или Оленька, что зависит от повествователя) начинает материализовываться и мстить за порчу своего образа и жизни, которую она «проживает» в тексте (тихое, мирное, в гармонии со всем окружающим). Это магическое допущение делает циничный эксперимент Кости мистическим противостоянием автора и его творения (творения предка).
Динамичный, почти кинематографичный сюжет в начале пишется осознанно «приторным» и простым стилем, что формирует контраст для последующего погружения в «грязь, разврат и цинизм». Часть сцен может шокировать не совсем подготовленного читателя, однако именно они оказывают основной психологический эффект: позволяют высвободить накопленное напряжение.
в тексте подняты конфликты: отцов и детей, авторства и его созданных персонажей (ответственен ли автор за тех, кого сочинил), правды против коммерции (чистота помыслов и уникальность мысли либо циничный расчёт выгоднее продать), психологической травмы (внутренняя пустота и одиночество за маской успеха).
Роман отлично показывает, как «неотпущенная» боль предков становится сценарием для потомка. Костя — типичный «нарцисс», который скрывает детскую боль одиночества и покинутости. Переписывая чужую рукопись, он пытается исправить собственную историю, в которой нет истинной близости. Через жёсткие сцены с Оленькой он проецирует в мир собственное бессилие перед женским началом (матерью, музой, бесконечными любовницами на одну ночь, самой жизнью). Авторка показывает, как через творчество можно устраивать саботаж. Однако в данном случае герой выбирает не исцелиться, а продолжить насиловать во всех смыслах женский образ, и оно в итоге возвращается к нему бумерангом.
Появление Оленьки — не магия, как этого хочется, а проекция вытесненного. В терминах Юнга, она — анима Кости, его внутреннее женское начало, которое он подавлял и оскорблял. Её месть — симптом, от которого нет лекарств: необходимо искать первородную причину, и не маскировать последствия. В начале романа Костя всё отрицает («я — известный писатель, мне всё можно, я достоин успеха, славы и богатства). Затем, после нескольких неудач, к которым приводит его своими действиями Оленька, следуют прочие стадии: агрессия, торг, депрессия. В финале герой принимает положение вещей. Почти и почти понимает: катарсис в финале — терапевтическая трансформация благодаря встрече с собственной тенью. Однако так ли это на самом деле?
Пока мы не признаем, что у наших «персонажей» (окружающих, наших чувств и истории) есть собственный голос, мы будем в ловушке нарративного контроля. Ард говорит, что единственный способ перестать быть палачом — позволить убить себя как автора и родиться заново как соавтор.
Помните известный текст Р. Барта "Смерть автора"? Роман ведёт с ним диалог. Как и с М. Фуко по поводу власти и дискурса, и с экзистенциалистами в отношении свободы и ответственности. Свободен ли кто-то из персонажей по-настоящему, если даже "банальное" переписывание вынуждает героиню вести себя иначе? Барт когда-то сказал, что автор исчезает, как только у текста появляется первый читатель, собственно, автора никогда и не было. Но Ард пересматривает эту мысль и предлагает свою: автор хочет убить персонажа, но тот воскресает и начинает мстить. Что это, если предупреждение про «смерть автора» — это этично и необходимо? Если каждый волен переписывать классику, где граница между анализом, интерпретацией и насилием?
Вера Ард показывает, что отсутствие совести делает из искусства пытку, причём, для всех, включая автора. Попытка Кости сделать из Оленьки феминистку, которая терпит насилие со стороны мужчины, — пародия на постмодернистские тексты. И отсюда вопрос: есть ли у прошлого право защищаться от своего «осовременивания»? Или любой текст может быть переписан в будущем более сильным/находчивым/наглым писателем?
Сартр сказал бы, что Костя волен делать с полученным наследством что хочет. Но надо перед этим взвесить все «за» и «против». Он этого не делает и получает в итоге разрушенную психику, жизнь, вторжение Другого в личное пространство. Бумеранг вернулся: Другой (Оленька) прекращает насилие над собой за счёт игры по правилам Кости. И герой вынужден признать, что Другой превратился в субъекта. Только так он может исцелиться.
У романа, выходившего ранее под названием «Любовь бессмертная», промежуточное положение между современной популярной прозой и текстом, апеллирующим к экзистенциально-психологической рефлексии. Двойное название здесь играет свою роль: это семантическое поле, в котором разворачивается основная проблематика произведения. «Перепиши мою смерть» отсылает к акту нарративного и экзистенциального переписывания финала, тогда как «Любовь бессмертная» указывает на онтологический статус привязанности как силы, претендующей на преодоление временных границ.
Название «Перепиши мою смерть» отсылает к идее, что прошлое не фиксировано — его можно переписать, но только ценой собственного разрушения. Вспомнив У Эко и его «открытое произведение», Ард выдвигает идею, что открытость не значит вседозволенность. Есть что-то священное в оригинале — это отношение между автором и творением. При всём уважении к Барту, эта мысль имеет место быть, потому что истинное и действительно «вечное» творение всегда идёт изнутри автора, а не снаружи, когда автор берёт веяния моды, а не свои ценности и принципы.
На подумать.
Кто действительно пишет сценарий ваших отношений, работы, страданий? Не пытаетесь ли вы «переписать» чужую историю, чтобы не встречаться со своей?
Насколько сильно вы стремитесь управлять Другими? Ваш подход — это монолог или диалог?
Как часто вы говорите и слушаете своих «внутренних персонажей»? Знаете ли вы их по имени? Пытаются ли они отомстить вам за себя и ваше к ним отношение?
Не я ли тот самый автор, который убивает свои творения?
«Перепиши мою смерть» — социальный роман, прикрытый жанровой прозой. Непростой изнутри, но логично и легко читаемый снаружи текст. Будьте готовы столкнуться с жестокостью ради того, чтобы через боль прийти к осознанию чего-то важного.