Электричка мерно покачивалась, и этот ритм — туда-сюда, туда-сюда — навевал какую-то горькую, тягучую дремоту. За окном, словно в калейдоскопе, сменяли друг друга унылые пейзажи: то выскочит березняк, белый и тонкий, будто забытый кем-то платок, то потянутся чахлые елочки, а то и вовсе разольется речушка, заросшая по берегам прошлогодним камышом, бурым и неопрятным.
Наташа сидела у окна, привалившись виском к холодному стеклу, и смотрела в эту бесконечную даль. Казалось, что и поезд этот едет не в Александровку, а в никуда, и жизнь её теперь тоже катится куда-то в пропасть, мимо этих полей, деревень и полустанков.
Вокруг на сиденьях и на полу громоздились её пожитки: два видавших виды чемодана, один из которых держался на честном слове, подвязанный ремнем; шуршащий пакет с постельным бельем, подаренным крестной; и самая ценная часть багажа — три стопки книг, перевязанные бечевкой крест-накрест. Учебники, методички, пара томиков Чехова для души. Всё её нехитрое богатство, нажитое за года самостоятельности.
«И как я это всё сейчас потащу? — с тоской подумала Наташа, оглядывая своё хозяйство. — До вокзала-то Роман довез, а дальше как? А там от станции до села километра полтора, не меньше». Она тяжело вздохнула и потерла переносицу. Глаза щипало от усталости и невыплаканных слез. Плакать в электричке, среди бабулек с корзинками и мужиков, возвращающихся с вахты, было нельзя. Наталья Петровна Соколова, учитель математики, должна держать лицо. Даже если это лицо сейчас, мягко говоря, было не очень.
Дом в Александровке, куда она ехала, пока ещё принадлежал не ей. Крестная Лида, конечно, обещала переоформить документы, но эта волокита могла затянуться на месяц-другой. Но ждать было некогда. Оставаться в городе, в однокомнатной квартире, где на диване спала тетя Лида, было невозможно. Во-первых, стыдно. Во-вторых, тесно. В-третьих, надо было как-то начинать новую жизнь, а старая осталась там, за спиной, в виде мужчины с красивыми глазами и пустыми карманами.
Наташа зажмурилась. Ей было так стыдно, что даже сейчас, в пустом вагоне, хотелось провалиться сквозь пол. Стыдно было перед отцом, перед его женой Тамарой Григорьевной, перед тетей Лидой. Особенно перед тетей Лидой, которая смотрела на неё в эти последние недели с такой жалостью и пониманием, что Наташа готова была выть. Но она терпела.
Она прекрасно представляла, что было бы, если бы она пошла к родителям. Мачеха, Тамара Григорьевна, женщина прямая и резкая, поджала бы губы так, что они стали похожи на ниточку, прищурила свои и без того узкие глаза и выдала бы своим пронзительным голосом:
— Ну и дура ты, Наташка! Я же тебе, дуре, говорила? Говорила: «Не спеши, посмотри, что за человек». А ты? Как же можно быть такой доверчивой? А еще учительница! Детей учить берешься, а сама... на такие грабли наступила!
Отец, Петр Алексеевич, мужик работящий, немногословный, но справедливый, вздохнул бы тяжело, покрутил в руках газету, которую читает по вечерам, и добавил бы свое:
— Я ж тебе, Наталья, говорил? Говорил, что парень мутный! Не задержится он! Всё у него скользко да неясно. Но ты ведь у нас умная слишком, институт закончила, вон как нос задрала. Вот и получила по первое число! — и он бы многозначительно постучал себя пальцем по лбу.
И ведь правы бы они были. Оба. Сто процентов правы. Но слышать это было выше её сил. Она и сама знала, что дура. Такая дура, каких свет не видывал. Ведь как красиво всё начиналось...
Наташа открыла глаза и уставилась в окно, но видела не унылые поля, а себя трехлетней давности. Три года назад ей было двадцать два, и она была той, которую все жалели: «Красивая девка, умная, а всё одна да одна». В школе — одни бабы, да вахтер дядя Вася, которому уже под семьдесят. Куда пойти? В клуб? В библиотеку?
Тогда-то подруга, с которой они вместе учились в пединституте, и подбила её:
— Наташка, давай! Чего ты боишься? Вон, сколько парней знакомятся! «Свидание вслепую» — это же интересно! А вдруг — судьба?
Наташа долго упиралась. Ей, учительнице математики, всё это казалось каким-то фарсом, дешевым телешоу. Но любопытство и обида на одиночество взяли свое. Заполнила анкету. Отправила. И, о чудо, её пригласили. А когда она увидела Романа, сердце её ёкнуло. Высокий, с легкой небритостью, с уверенным взглядом, он сразу произвел впечатление человека, который знает, чего хочет от жизни. Он оказался старше на три года, работал на нефтебазе, водил «Хендай» и говорил такие вещи, от которых у Наташи подкашивались колени. «Всё будет, Натаха, ты только доверься мне».
Через три месяца они уже жили вместе. Отец, узнав, чуть не поседел. Пришел к ней на съемную квартиру, ходил вокруг Романа, как волк вокруг теленка, и потом на кухне шептал Наташе:
— Что-то он мне не нравится, дочь. Взгляд у него... бегающий.
— Папа, прекрати! — отмахивалась тогда Наташа. — Мне двадцать три года! Я взрослый человек! Я сама могу принимать решения!
Она упивалась своей самостоятельностью. Первые месяцы были похожи на сказку. Рома возил её на работу, коллеги завистливо выдыхали: «Ох, Наталья Петровна, завидная у вас партия! И с машиной, и при деньгах». Вечера они проводили в кафе, гуляли по набережной, строили планы.
Но сказка кончилась, когда Романа сократили. Наташа помнила тот вечер. Он пришел злой, швырнул ключи на тумбочку, бросил куртку на стул.
— Всё, Натаха, — сказал он, не глядя на неё. — Сократили. Оптимизация, мать её.
— Ничего страшного, — улыбнулась тогда Наташа, хотя внутри похолодело. — Найдёшь другую работу. У тебя же опыт. Ты – специалист высокого класса, Ромочка.
— Найду, конечно, — кивнул Роман. — Пока отдохну немного. Нервы подлечу. Присмотрюсь.Не хочется устроиться в такое место, откуда могут опять уволить. Нужно, чтобы надолго, основательно, понимаешь?
Наташа только кивнула и глупо улыбнулась. Она, конечно, не понимала. Что там присматриваться, если в арендованной квартире живут? Деньги нужны! Но… она промолчала.
И он отдыхал. День, два, неделя, месяц, два...четыре месяца прошло. Наташа в школе вела уроки, потом бежала репетиторствовать к ученикам, а потом, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, устроилась мыть полы в супермаркете напротив дома. Возвращалась она домой в десятом часу вечера, падая с ног. А Роман сидел в это время за компьютером, гонял танчики, и даже не спрашивал, как прошёл её день. Его теперь интересовало только одно: что на ужин и купила ли она пиво и чипсы.
— Ром, может, ты встанешь с дивана? — тихо спросила она однажды, когда пришла с уборки, натирая натруженную спину. — Там в магазин нужны грузчики. Платят неплохо.
— Я? Грузчиком? — Роман оторвался от монитора и посмотрел на неё так, словно она предложила ему пойти на панель. — Ты с ума сошла? У меня же образование! Я менеджер!
— Ну и где твоё менеджерство? — не выдержала Наташа. — Месяц уже на исходе! Квартплату скоро опять платить!
— Ах, квартплату! — скривился Роман. — Вечно ты со своими деньгами! Я же сказал, найду!
Скандалы начались с этого момента. Но тот, последний скандал, который перевернул всё в её душе, Наташа запомнила в деталях.
Это случилось в пятницу. Наташа получила зарплату. Небольшую, учительскую, плюс репетиторство. Она зашла в квартиру и увидела на кухне гору грязной посуды, в раковине плавали окурки, пепельница была переполнена, а в комнате Роман, как обычно, сидел в наушниках и что-то яростно вдалбливал в клавиатуру.
— Роман! — голос Наташи сорвался. — Это что такое?! Ты целый день дома сидишь, не мог посуду помыть?!
Он медленно снял наушники, повернулся. Его красивое лицо исказила гримаса злобы.
— А ты не ори! Я тебе что, домработница?
— А кто я? — Наташа швырнула пакет с продуктами на стол. — Я и учитель, и репетитор, и уборщица в магазине! А дома я еще и прислуга? Я как лошадь пашу, а ты...
— А что я? — он встал, оказавшись выше её на голову. — Я тебя просил об этом? Просил? Хочешь — работай, хочешь — нет! Я тебя не заставлял! Денег нет — давай разъедемся! Я к маме поеду, а ты к своим!
Это была его любимая фраза. «Давай разъедемся». Он знал, что это действует на Наташу как красная тряпка на быка. Она каждый раз затыкалась, потому что боялась. Боялась признать поражение. Боялась вернуться к отцу с позором. Боялась, что в школе спросят: «А где же твой менеджер на новенькой иномарке?» И тогда она молчала, глотала обиду, мыла посуду и ложилась спать на краю кровати, чтобы не касаться его спины.
Но в тот вечер она уже не могла молчать. У неё болела голова, ныла спина, и обида закипела с новой силой.
— Да пошел ты! — выкрикнула она. — Знаешь что? Мне надоело! Надоело тащить на себе всё! Ты мужчина или кто? Где твоя ответственность?
— Моя ответственность? — он шагнул к ней, и в его глазах Наташа увидела что-то холодное и жестокое. — А твоя где? Ты должна меня поддерживать, вдохновлять! А ты? Пила! Как твоя мачеха! Такая же дура скандальная!
— Не смей трогать мою семью! — закричала Наташа, сжимая кулаки. — Ты просто бездельник! И я это наконец поняла!
Он замер. Потом усмехнулся, прошел мимо неё, хлопнул холодильником, достал пиво, щелкнул крышкой и, не глядя на неё, бросил:
— Ну и дурак же я был, что связался с тобой. Ни бабы, ни радости. Одна математика в голове. Иди, успокойся, завтра на работу.
Он демонстративно надел наушники и отвернулся. Наташа стояла посреди кухни, дрожа всем телом. Ей хотелось взять кастрюлю и запустить ему в голову. Или разбить монитор. Но она только выдохнула, села на табуретку и разрыдалась.
Вот тогда, через пару дней, она и нашла те самые платежки. Роман уехал к маме, сказал «проведать», и забыл их спрятать. Наташа искала в ящике стола его зарядку для телефона (ее зарядка сломалась) и наткнулась на пачку квитанций.
Она не хотела их смотреть, но рука сама потянулась. В глаза бросилась фамилия в графе «владелец». Кузина З.М.
Зоя Михайловна. Его мать.
Наташа перевела дыхание. Она пересмотрела все квитанции. Коммуналка была оформлена на мать Романа. Квартира тоже. Она позвонила в управляющую компанию, дрожащим голосом спросила, сдается ли эта квартира в аренду. Ей ответили, что по этому адресу проживает собственник, никаких договоров аренды не зарегистрировано.
Мир рухнул. Всё, всё это время... Он брал с неё деньги за «аренду» — сорок пять тысяч в месяц, брал деньги на «коммуналку», а сам просто жил в маминой квартире. А она, Наташа, работала на трёх работах, чтобы оплачивать таким образом его кредит за машину, потому что деньги-то уходили в его карман. Она была для него не невестой, не любимой женщиной — дойной коровой, домработницей и кошельком в одном флаконе.
Стыд, такой жгучий и всепоглощающий, накрыл её с головой. Как она могла быть такой слепой? Как можно было довериться человеку, который даже толком не показывал ей документы? Она, учительница, человек с аналитическим складом ума, повелась на красивые глаза и обещания.
Сначала Наташи хотела дождаться Романа и все высказать ему. Даже речь прокручивала в голове: «Я оплачивала аренду, хотя на самом деле мы жили в твоей квартире?»
Но, Наташа не стала устраивать скандал. Ей было даже не больно. Было пусто и мерзко. Она спокойно, словно в тумане, собрала свои вещи. Не плакала. Не кричала. Просто сложила книги, одежду, документы в сумки и вышла. Романа не было. Она написала ему сообщение: «Я всё знаю про квартиру. Ключи оставляю в почтовом ящике. Не ищи меня».
И поехала к тете Лиде. Крестая Наташи – Лидия Ивановна Комкова была подругой детства покойной матери Натальи, которая умерла тринадцать лет назад. Тетя Лида была одинокой женщиной, ни семьи, ни детей не имела, так что Наташа была ее единственной дочерью - крестницей. Тетя Лида очень хорошо понимала, и часто помогала Наташе с тех пор, как Наташа осталась без матери и до сих пор.
Именно крестная предложила Наталье подарить свой дом, который она купила несколько лет назад, думая, что хочет жить на природе, возле реки, заниматься огородом, но потом оказалось, что ей это вовсе не нужно. Дом так и стоял с селе Александровка в пятидесяти километрах от города.
Наташа обрадовалась до невозможности. Возвращаться в двухкомнатную квартиру родителей ей совсем не хотелось, а тут… целый дом, где будет сама себе хозяйкой. Тем более, Наташа посмотрела в интернете, что с селе есть школа и туда нужны учителя. Она поблагодарила крестную, пожила у нее несколько недель, пока уволилась, собралась и выехала в село Александровка.
Вот она, электричка. Вот её новая жизнь, которая начинается с пятидесяти километров от города, с чемоданами, книгами и этим огромным, пугающим чувством свободы, смешанным с горечью.
— Девушка, вы на Александровку? — голос старенькой проводницы вывел её из задумчивости.
— Да, — Наташа встрепенулась.
— Так сейчас остановка. Помочь вам с вещами-то?
— Спасибо, я сама, — Наташа встала, одернула юбку. Голова шла кругом. Две огромные сумки, два чемодана, книги. Она представила, как будет тащить это всё до дома тети Лиды, и застонала про себя. — Нет, вы знаете... Помогите, пожалуйста, до выхода.
— Ох, милая, — проводница всплеснула руками, глядя на её багаж. — Куда ж ты одна-то, с таким скарбом? Мужчина бы нужен.
— Нет у меня мужчины, — глухо сказала Наташа, хватаясь за ручку чемодана.
Они кое-как выгрузили вещи на перрон. Электричка, громыхнув на прощание, укатила дальше, оставив Наташу одну на пустой платформе. Вокзал в Александровке — это даже не вокзал, а маленькая будка с вывеской, на которой краска давно облупилась, но слово «Александровка» было отчетливо видно.
Наташа огляделась. За путями виднелись крыши домов, петухи орали так, будто их режут, где-то лаяла собака. Воздух был густой, пахло прелой листвой, дымом и еще чем-то родным, деревенским.
Она тяжело вздохнула, поправила лямку сумки, которая больно врезалась в плечо, и посмотрела на гору своих пожитков.
— Ну, здравствуй, новая жизнь, — прошептала она.
Сил не было ни на радость, ни на страх. Была только глухая усталость и желание добраться до этого самого дома, упасть на диван и не двигаться, глядя в потолок.
Она уже собралась идти на поиски попутки или хотя бы тачки, чтобы перевезти вещи, как вдруг заметила, что на скамейке у вокзала сидит пожилая женщина в платке и пристально на неё смотрит. Женщина встала, поправила на плече тяжелую сумку с чем-то звенящим, видимо, банками, и, прихрамывая, направилась к ней.
— Наталья, что ли? — спросила женщина, щурясь.
— Да, — удивилась Наташа. — А вы... откуда меня знаете?
— Так Лидия Ивановна звонила, предупредила, что приедешь. Сказала: «Встретьте, ради бога, девка одна, вещей много». А я как раз картошку на базар возила. Тут недалеко живу, через два дома от её дома. Меня тетя Паша кличут.
Наташа чуть не заплакала от неожиданной помощи. Вот он, деревенский уклад. Еще на перрон не ступила, а её уже ждут.
— Тетя Паша, здравствуйте! — выдохнула она. — Спасибо вам огромное. А я и не знаю, как вещи-то тащить...
— Ничё, ничё, — тетя Паша была женщиной коренастой, с крепкими руками. — Я мужика своего позвала. Щас он на тракторе подъедет. Мы всё вмиг перекидаем. Ты не переживай. Лидия Ивановна — добрая душа, и тебе, значит, помогать надо. Дом её вон, за той березкой. Видишь?
Наташа посмотрела вдаль, туда, где за невысокими домами виднелась зеленая крыша.
— Вижу.
— Ничего, обживешься. У нас тут тихо, спокойно. Люди хорошие. И в школу наша директриса давно учителя ждет. Слышала, математичка будешь?
— Буду, — кивнула Наташа, и впервые за долгое время в груди у неё шевельнулось что-то теплое, похожее на надежду.
Где-то вдалеке послышался натужный рокот. Трактор, старый, «Беларусь», трясясь на каждой кочке, выползал из-за поворота, и из кабины, приветственно махая рукой, выглядывал дед в кепке.
— А вот и мой, — сказала тетя Паша, улыбнувшись. — Сейчас мы твоё добро, Наталья, в лучшем виде доставим.
Наташа подошла к краю платформы, глядя на приближающийся трактор. В горле стоял комок. Она оглянулась на железнодорожные пути, уходящие вдаль, к городу, где остался Роман, его обман, её слезы и унижение. А потом повернулась к дому с зеленой крышей, к этой новой, незнакомой, но такой спокойной жизни и… улыбнулась.
*****
Дом, который тетя Лида когда-то купила себе на старость, оказался… крепким, но запущенным. Наташа, переступив порог, сразу это поняла. Половицы в прихожей поскрипывали, обои в большой комнате кое-где вздулись пузырями, а на кухне подтекал кран — вода монотонно капала в раковину, словно отмеряла секунды какой-то чужой, забытой жизни.
Но Наташу это ни капельки не испугало. Наоборот, внутри проснулось что-то упрямое, почти азартное. Она представляла, как будет сдирать эти старые обои, белить потолок, мыть, скрести, чинить. Руками, спиной, потом — так, чтобы к вечеру валиться с ног и не иметь сил даже вспомнить то мерзкое чувство, когда смотришь на платежки и понимаешь, что тебя три года водили за нос.
«Работа — лучшее лекарство, — подумала она, оглядывая гору своего багажа, которую еле затащила в коридор. — Буду вкалывать — и забудется».
Сначала она просто кое-как раскидала вещи. Дальнюю комнату, самую маленькую, решила сделать своей спальней — там печка была ближе, да и окна выходили в палисадник, где уже зеленела какая-то старая сирень. Наташа нашла в шкафу тети Лиды тряпку, ведро, вымыла полы в этой комнате, протерла подоконник, застелила привезенную с собой постель на стареньком, но чистеньком диване. На кухне она включила плиту, поставила греться суп из пакета, который дала с собой крестная, и, пока он грелся, наскоро протерла стол, плиту, раковину.
Суп съела без аппетита, больше по привычке. Потом помыла посуду, еще раз прошлась тряпкой по полу в спальне, поставила на подоконник любимый томик Чехова и поняла: всё. Силы кончились. Она даже не разделась толком — так, в джинсах и футболке, рухнула на диван, накрылась пледом и уснула мгновенно, как в омут нырнула.
Спала она без снов, тяжело и крепко, и даже не слышала, как за окном начался дождь, как ветер хлопал калиткой, а старый петух у соседей заорал в четыре утра, оповестив всю Александровку о наступлении нового дня.
Разбудило Наташу солнце. Оно било прямо в глаза, золотое, настойчивое, и в его лучах пылинки танцевали такой беззаботный танец, что на душе у девушки вдруг стало светло и спокойно. Она полежала немного, глядя в потолок, где трещина напоминала извилистую реку, потом потянулась, сладко, до хруста, и улыбнулась своим мыслям.
— С новосельем, Наталья Петровна, — сказала она сама себе и встала.
Умылась ледяной водой из колонки во дворе — бодрит так, что глаза на лоб лезут — и решила: сегодня идти в школу. Вчера, когда ехала, мельком видела двухэтажное здание из красного кирпича, неподалеку от магазина. Там и надо искать директора.
Школа встретила её запахом хлорки, школьного мела и еще чем-то очень родным, детским. Наташа вошла в холл, огляделась. На стендах — грамоты, рисунки, расписание звонков. Где-то в глубине коридора слышались голоса. Она уже собралась идти на звук, как из-за угла выплыла женщина — полноватая, в яркой блузке, с короткой стрижкой и такими лучистыми, добрыми глазами, что Наташа сразу поняла: это она.
— Здравствуйте! — звонко сказала женщина. — Вы, наверное, новая учительница? Наталья? Мне тетя Лида звонила, предупреждала. Описала как Вы выглядите. Я Светлана Ивановна, директор. Проходите, милая, проходите!
И она так тепло, по-матерински, взяла Наташу под локоток и повела в свой кабинет, что у девушки комок к горлу подкатил. Вот оно, человеческое участие, которого так не хватало последние месяцы.
Кабинет директора оказался уютным — цветы на подоконниках, занавесочки в цветочек, на столе вазочка с конфетами.
— Садись, детка, не стесняйся. Чай будешь? У нас тут просто, по-деревенски. — Светлана Ивановна уже хлопотала с чайником. — Я понимаю, ты только приехала, не обустроилась еще, но у нас, сама знаешь, кадры — на вес золота. Математичка нужна, как воздух! А ты еще и физику с информатикой, говорят, тянешь?
— Ну... да, могу, — неуверенно сказала Наташа, усаживаясь на стул. — У меня образование физико-математическое.
— Ой, спасительница ты наша! — Светлана Ивановна даже руками всплеснула. — А классное руководство? Пятый класс как раз без классного руководителя. Там детки хорошие, только что из началки, их еще воспитывать и воспитывать. Ты ж молодая, вам легко будет найти общий язык.
— Светлана Ивановна, я с радостью, — Наташа улыбнулась, чувствуя, как на душе теплеет. — Но не сразу. Понимаете, я только приехала. Дом нужно в порядок привести, участок. Там работы — непочатый край.
Директор поставила перед ней кружку дымящегося чая, придвинула вазочку с конфетами — «Белочкой» и «Мишкой на севере» — и села напротив, сложив руки на столе.
— Всё! Договорились! — сказала она так решительно, будто речь шла о спасении мира. — Завтра же в учительской объявлю. Организуем субботник. У нас коллектив дружный, мужики вон в каждой семье есть. За два дня из твоего сарая конфетку сделаем! У тебя дом-то че какой? На выезде, возле речки?
— Да, — кивнула Наташа. — Тетя Лида говорила, раньше там кто-то жил, потом продали.
— Ну, вот видишь. Там делов-то — убраться да покрасить. Печку протопить. Сад, поди, зарос, но это на следующий год. — Светлана Ивановна говорила быстро, напористо, но без давления, скорее с материнской заботой. — Ты не бойся, детка, мы тебя здесь в обиду не дадим! Будешь в нашей школе работать — значит, и зарплата хорошая будет, если часов побольше возьмешь, и кормить будем, и холить и лелеять. У нас тут люди простые, душевные. Привыкнешь.
— Спасибо, — только и смогла выдохнуть Наташа. Она вдруг почувствовала, что глаза щиплет. Не от обиды, а от неожиданной благодарности. Эти женщины, с их конфетами «Белочка», с их готовностью помочь, были так непохожи на холодный город, на Романа с его вечными «не ори» и «я к маме поеду».
— Ну и отлично! — Светлана Ивановна хлопнула ладонью по столу. — Тогда считай, что ты у нас в штате. Я сейчас тебе расписание накидаю примерное, часиков так... тридцать, а то и тридцать пять наберется. Классное руководство — отдельная доплата. Устроит?
— Устроит, — Наташа сделала глоток горячего чая. — Только, Светлана Ивановна, я со следующей недели выйду, если можно. Мне бы дом в чувство привести.
— Господь с тобой, приводи, конечно! Мы тут сами за это время подготовим. Я в понедельник учительское собрание проведу, объявлю. — Директор подмигнула. — У нас народ хороший, быстро управимся.
Разговор потом свернул на школьные дела, на учеников, на местные новости. Наташа слушала вполуха, но кивала, улыбалась, вставляла вопросы. Она чувствовала, что ее жизнь наконец-то обретает какой-то смысл, новые краски. И это было так целительно, так правильно, что она даже не заметила, как пролетел час.
Когда она вышла из школы, солнце стояло уже высоко, и на душе было легко, несмотря на груз предстоящих забот.
Следующие дни пролетели как один. Каждое утро Наташа вставала с рассветом, заваривала крепкий чай, перекусывала бутербродом и бралась за работу. Она выскребла кухню до блеска, отмыла старую плиту, перебрала шкафы, выкинув поломанную посуду и засохшие банки с неизвестным содержимым. В большой комнате она содрала старые обои — пыль стояла столбом, чихала она до слез, но упрямо шла дальше. Потом побелила печку — в магазине купила извести, нашла старую кисть в сарае. Руки гудели, спина ныла, но она чувствовала, как вместе с этой грязью и хламом из неё выходит тоска, обида, стыд.
Роман вспоминался реже. Иногда, в минуты усталости, его лицо всплывало в памяти, но Наташа тут же брала тряпку или молоток и начинала что-нибудь чинить, чтобы прогнать наваждение.
К пятнице она уже сносно навела порядок в двух комнатах и на кухне. Оставались сени, веранда и участок, заросший крапивой и лопухами по пояс. Но в субботу утром, когда Наташа только вышла на крыльцо с ведром воды, чтобы полить какие-то жалкие кустики у забора, калитка отворилась, и во двор ввалилась целая делегация.
Впереди шла Светлана Ивановна с огромным пирогом в руках, за ней — трое женщин в рабочих куртках и с ведрами, а замыкали шествие двое мужчин, которые несли доски и какой-то рулон рубероида.
— А вот и наша новенькая! — провозгласила директор. — Принимай подмогу, Наталья Петровна! Знакомься с коллективом.
Наташа так и застыла с ведром в руке, хлопая глазами. Она совершенно не ожидала такого. В городе, даже от близких подруг, редко дождешься помощи, а тут — целый десант.
— Светлана Ивановна, вы что... — начала она, но директор её перебила:
— Никаких «что»! Мы же договаривались. Давайте, девчата, переодевайтесь, и по коням!
И началось. Женщины — учительницы начальных классов, русского языка и биологии — оказались шустрыми и умелыми. Они мигом разобрали веранду, перемыли окна, надраили до блеска старую мебель. Мужчины — физрук и трудовик — подлатали крышу на сарае, починили забор, скидали в кучу старые доски, которые Наташа так и не решилась выбросить. К обеду во дворе стоял запах пирога, который Светлана Ивановна торжественно разрезала на куски, и такого вкусного пирога с капустой Наташа не ела давно.
— А ты, я смотрю, боевая, — сказала одна из учительниц, Галина Петровна, высокая женщина с звучным голосом. — Сама столько дел переделала! А мы-то думали, городская принцесса, будет нос воротить.
— Какая принцесса, — усмехнулась Наташа, вытирая взмокший лоб. — Я и огород копать умею, и грядки полоть.
— Ну и славно, — подмигнула Галина Петровна. — Привыкай. У нас тут люди простые, без фасонов. А ты, говорят, математику будешь вести?
— Да, и физику тоже.
— Ой, и пожалеешь! — засмеялась другая, молодая учительница английского, Лена. — Наши девятиклассники такие... шустрые. Но ты не бойся, мы тебя научим, как с ними управляться.
Коллектив оказался на удивление дружным и веселым. Шутили, смеялись, вспоминали забавные случаи из школьной жизни. Наташа слушала и улыбалась. Впервые за долгое время она чувствовала себя не чужой, не обманутой, не никому не нужной училкой, а своей. К вечеру все было сделано: крыша подлатана, окна вымыты, полы в доме натерты до скрипа, а старые заросли крапивы во дворе выкошены под корень. Наташа смотрела на преображенный дом и не верила своим глазам.
— Спасибо вам огромное! — говорила она, провожая гостей. — Я даже не знаю, как вас благодарить...
— Не благодари, — отмахнулась Светлана Ивановна. — Ты нам лучше к понедельнику с расписанием определись. Ждем тебя, Наталья Петровна! Отдыхай завтра, набирайся сил. Первый день всегда нервный.
Они ушли, оставив после себя чистоту, порядок и чувство какой-то светлой усталости. Наташа поужинала остатками пирога, запила молоком, которое принесла Галина Петровна, и долго сидела на крыльце, глядя на звезды. В небе они здесь были огромные, яркие, совсем не такие, как в городе. Тишина стояла такая, что слышно было, как вдалеке фыркает трактор, а где-то за рекой лают собаки.
«Ничего, — подумала она. — Всё будет хорошо».
В воскресенье Наташа решила устроить себе выходной. Проснулась позже обычного, долго нежилась в постели, слушая, как за окном пересвистываются птицы. Потом встала, умылась, надела легкое платье, взяла сумку и пошла в местный магазин, рядом со школой.
Магазинчик оказался маленьким, но уютным. За прилавком стояла женщина лет сорока пяти, пышная, с яркими серьгами и быстрыми глазами. Увидев Наташу, она сразу же вышла из-за прилавка.
— Вы, наверное, новая учительница? — спросила она звонким, говорливым голосом. — А меня Зиной кличут. Я здесь продавщица. Слышала, слышала про вас! Светлана Ивановна на весь магазин рассказывала, какая вы хорошая, скромная. Ох, и рады мы вам! А то у нас математички уже год как не было, дети совсем от рук отбились.
— Здравствуйте, Зина, — улыбнулась Наташа. — Да, я Наталья. Приехала на днях.
— Ой, а я вам и картошечки свежей отсыплю, и лучку, и морковки. Вы ж не успели еще огород посадить? Вот, держите. — Зина уже ловко совала в пакет овощи, приговаривая: — У нас тут без огорода никак. Всё своё, натуральное. Вы не стесняйтесь, если что надо будет — приходите. Я хоть и продавец, но у меня и свое хозяйство есть.
— Зина, ну зачем вы так, я же заплачу, — запротестовала Наташа.
— Какая плата? Первому человеку — всегда с душой! — отрезала Зина. — Вот потом, когда обживетесь, тогда и поговорим. А сейчас — бог в помощь. Вы, главное, к нам привыкайте. У нас тут хорошо, спокойно. Рыба в реке есть, грибы в лесу. Мужчины у нас, правда, все при деле, но если что по хозяйству нужно — Иван Степанович, сосед ваш, он мужик мастеровой. Он вам и печку сложит, и крышу починит. Вы его не стесняйтесь.
Наташа слушала этот поток слов и улыбалась. Зина говорила без умолку, перескакивая с темы на тему: кто кого вчера видел, у кого корова отелилась, и какая погода будет на следующей неделе. Наташа еле вставила слово, чтобы купить хлеба, молока и крупы.
— Вот, держите. И конфет вам, и печенья, — Зина уже заворачивала покупки. — А вы к реке ходили? У нас там красота! Песок, вода чистая. Сходите сегодня, погода-то какая! Отдохнете перед работой.
— Спасибо, Зина, так и сделаю, — сказала Наташа, с трудом вырвавшись из магазина.
Вернувшись домой, она поставила сумки, разобрала продукты и решила приготовить суп. Всё равно обед нужен, а после прогулки приятно будет вернуться к горячему. Она нашла в кладовке кастрюлю, нарезала картошку, морковку, лук, поставила вариться бульон. Пока суп томился на плите, Наташа переоделась, взяла полотенце и отправилась к реке.
Река оказалась в двух шагах от дома. Нужно было только пройти через поле, спуститься по тропинке вниз, и вот она — широкая, спокойная, с песчаным берегом и старой ивой, склонившей ветви к самой воде. Наташа разулась, зашла по щиколотку в воду — холодная, бодрящая — и долго стояла, глядя, как солнечные зайчики прыгают по волнам. Потом нашла поваленное дерево, села на него и уставилась вдаль. Мысли текли медленно, спокойно. Она думала о завтрашнем дне — о первом уроке, о детях, о новом коллективе. О Романе она не думала. Вообще. И это было главное лекарство.
Просидела она так, наверное, часа два. Когда солнце начало клониться к закату, Наташа нехотя поднялась, отряхнула платье и пошла обратно. Домой возвращалась с легким сердцем, предвкушая, как выпьет чай с печеньем, что дала Зина, и почитает Чехова перед сном.
Она вошла в калитку, прошла по дорожке, поднялась на крыльцо. Дверь была закрыта — она помнила, что заперла её на ключ, уходя. Наташа достала ключ, отомкнула замок, толкнула дверь и переступила порог.
С порога она сразу услышала какой-то звук — звон ложки о тарелку. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием. Она быстро прошла в кухню и застыла на пороге, широко раскрыв глаза.
За столом сидел пожилой мужчина. Седая голова, аккуратная, но давно не глаженная рубашка, мятый пиджак. Он спокойно, неторопливо ел суп из кастрюли, которую Наташа с утра поставила на плиту. Ложка ходила от тарелки ко рту, дедушка причмокивал и, судя по всему, был очень доволен.
Наташа открыла рот, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она просто стояла и смотрела на этого постороннего человека, который преспокойно распоряжался в её доме.
Мужчина поднял голову, увидел её, и его лицо осветилось такой радостью, такой теплой, родной улыбкой, что у Наташи невольно екнуло сердце.
— Риточка, здравствуй, доченька! — сказал он, откладывая ложку. — Суп снова недосолен. Ты готовишь точно как мама. Сколько раз говорил ей «соли не жалей», а она всё своё. Но я так привык уже, что даже вкуснее кажется.
— Простите... вы... кто? — выдавила из себя Наташа. Голос её прозвучал глухо и растерянно.
— Ты что же, отца не узнаешь? — мужчина развел руками, и в его глазах мелькнула обида. — Ритуля, это уж слишком. Я, конечно, постарел, но не настолько же.
— Я не Рита, — Наташа сделала шаг вперед и оперлась рукой о косяк. Она чувствовала, как ноги становятся ватными. Ситуация была настолько абсурдная, что она не знала — то ли смеяться, то ли плакать. — Вы меня с кем-то путаете. Меня зовут Наташа. Я здесь живу. А вы... как вы вообще сюда попали?
Старик перестал улыбаться. Он внимательно посмотрел на неё, потом оглянулся вокруг, словно видел кухню впервые.
— А где Рита? — спросил он, и в голосе появилась тревога. — Она ушла? Куда?
— Здесь нет никакой Риты, — Наташа старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я хозяйка этого дома. Я здесь живу одна. Раньше дом принадлежал моей крестной — тете Лиде. Она купила его несколько лет назад.
— Не шутите так со мной, — мужчина отодвинул тарелку и нахмурился. — Это мой дом! Я здесь хозяин, а не какая-то мифическая тетя Лида. Я его построил! Своими руками! — он повысил голос, и Наташа увидела, как дрожат его руки. — Здесь моя дочь с рождения, здесь моя жена Ниночка умерла. И никто мне не указ!
Наташа тихонько опустилась на табурет напротив гостя. Ноги совсем перестали её держать. Она смотрела на этого старика и понимала: он не в себе. Может быть, возраст, может быть, что-то другое, но человек искренне верит в то, что говорит. Она закусила губу, пытаясь сообразить, что делать.
— Как вас зовут? — спросила она тихо, стараясь не спровоцировать его на резкость.
— Александр Павлович Калугин, — ответил старик с достоинством, выпрямив спину. — Хозяин этого дома. Я его и построил... вместе со своей женой Ниночкой. Здесь и живем всю жизнь. С дочерью Риточкой. — Он помолчал, потом добавил уже тише, растерянно: — Она только что здесь была... Я же с ней разговаривал... Она суп варила...
Наташа поняла: спорить бесполезно. Мужчина больной, или что-то с памятью, или вообще не понимает, где находится. Она глубоко вздохнула, собрала волю в кулак и сказала как можно мягче:
— Александр Павлович, вы кушайте, пожалуйста. Вот суп, ешьте. А я сейчас чай заварю, печенье принесу. Угощайтесь. А мне нужно... выйти ненадолго. Я скоро вернусь.
Старик посмотрел на неё с недоверием, но потом снова взял ложку.
— Ладно, — буркнул он. — Только ты, Риточка, долго не ходи. А то я волнуюсь.
Наташа кивнула, налила ему чай, поставила на стол печенье, которое купила у Зины, и на дрожащих ногах вышла на крыльцо. Только там, за закрытой дверью, она позволила себе выдохнуть и прижаться спиной к косяку.
— Господи, — прошептала она. — И что теперь делать?
Думать было некогда. Она сбежала с крыльца, выскочила за калитку и почти бегом направилась к соседям, к тете Паше и Ивану Степановичу. Те жили через два дома, за высоким забором. Наташа помнила, как они помогли ей в первый день, и надеялась, что они подскажут, кто этот странный старик и откуда он взялся в её доме.
Двор у соседей оказался открытым, и Наташа, запыхавшись, вошла в калитку. Тетя Паша сидела в беседке возле летней кухни вместе с мужем, Иваном Степановичем. Они обедали — на столе дымилась тарелка с борщом, стоял хлеб, соленья.
— Ой, Наталья! — воскликнула тетя Паша, заметив её. — А мы как раз обедаем. Проходи, садись с нами! Борщ сегодня знатный, свекла своя, с прошлого года.
— Здравствуйте, — выдохнула Наташа, присаживаясь на лавку. — Извините, что без приглашения... У меня тут такое случилось...
— Что такое? — насторожился Иван Степанович, откладывая ложку. — Вид у тебя, дочка, испуганный.
— Да вы сначала поешьте, — тетя Паша уже пододвигала к ней тарелку. — На голодный желудок и беда бедой кажется. А потом расскажешь.
Наташа хотела отказаться, но только открыла рот, как желудок предательски заурчал. Она действительно с утра ничего не ела, кроме бутерброда, а пережитый страх только усилил голод. Она взяла ложку, отломила кусок хлеба и начала есть. Борщ оказался наваристым, густым, с мясом, со сметаной — таким вкусным, что Наташа на секунду забыла о своих проблемах.
Ели молча. Иван Степанович кряхтел, хлебал шумно, тетя Паша поглядывала на Наташу, но не торопила. Только когда тарелка опустела, а перед Наташей появилась кружка с холодным компотом, тетя Паша спросила:
— Ну, выкладывай, что случилось.
Наташа отпила компот, перевела дух и посмотрела на соседей.
— А вы не знаете такого... Александра Павловича Калугина? Ну и вообще, где здесь Калугины живут?
— Ктооо? — удивилась тетя Паша так, будто Наташа спросила про инопланетян. Она переглянулась с мужем, и тот тоже нахмурился, отодвигая тарелку.
— Калугины, — широко открыла глаза Наталья.
— Не знаем мы никаких Калугиных, — покачала головой тетя Паша, вытирая руки о передник. — Тридцать пять лет тут с Иваном живем. Нет в Александровке людей с такой фамилией.
— Точно, нет, — кивнул Иван Степанович, отодвигая пустую тарелку. — Я в нашем селе всех, как облупленных, знаю. Кто где живет, у кого какие родственники. Калугиных — не было и нет.
Наташа почувствовала, как по спине пробежал холодок. Даже чашка с компотом дрогнула в руке, и она поставила ее на стол, чтобы не расплескать.
— Как же так? — растерянно прошептала она. — А он говорит — это мой дом, я его построил. И дочь у него Рита...
— Рита? — переглянулась тетя Паша с мужем. — Нет, Рит тоже не припомню. Ты, Наташа, может, не волнуйся. Старый человек, мог и заблудиться, и напутать. Мало ли у нас в округе деревень? Может, из соседнего села пришел? У нас тут недалеко Калиновка есть, там и фамилии другие, и дома похожие.
— А вы сходите, посмотрите, — посоветовал Иван Степанович. — Может, он уже и ушел? Небось, хватился, что не туда зашел, и отправился восвояси.
Наташа благодарно кивнула, хотя на душе кошки скребли. Она быстро попрощалась, выскочила со двора и почти бегом припустила к своему дому.
Она толкнула калитку, пересекла двор, взбежала на крыльцо. Дверь была приоткрыта — она оставила ее не запертой, когда убегала к соседям. Наташа переступила порог, замерла на секунду, прислушиваясь. В доме было тихо, только половицы изредка поскрипывали, да где-то за окном чирикали воробьи. Она осторожно заглянула в кухню.
Александр Павлович сидел на том же месте, где она его оставила. Но теперь он не ел и не пил чай. Он сидел, опустив голову, и плечи его мелко вздрагивали. Громоздкая фигура, ссутулившись, казалась беспомощной и одинокой. По щекам старика катились слезы, он вытирал их дрожащей рукой, но они текли и текли, застревая в глубоких морщинах.
Наташа замерла на пороге, и вся тревога, весь страх, что накатывали на нее последние полчаса, разом отступили, уступив место чему-то другому — острой, щемящей жалости.
— Александр Павлович, — тихо позвала она, делая шаг вперед. — Что с вами? Вам плохо?
Старик поднял на нее глаза — красные, воспаленные, но вдруг ясные, слов сквозь слезы прорвалась память.
— Риточка... — начал он и тут же замотал головой, махнул рукой. — Нет, нет. Простите, голубушка. Наташа вас, кажется? Простите старика. Вспомнил я. Вспомнил...
Он замолчал, собираясь с силами. Наташа села рядом, не зная, что сказать. Положила руку на его сухую, узловатую кисть, лежащую на столе.
— Что вспомнили?
— Продали мы этот дом, — глухо сказал Александр Павлович. — Давно. Лет сорок назад, не меньше. Жена моя, Ниночка, умерла, и остался я один с дочкой, с Риточкой. А ей тогда всего пятнадцать годков было. Мне одному тяжело стало, и дом этот без хозяйки... Рите напоминал всё о матери. Вот и решили мы уехать. В город перебрались, сняли квартиру, потом я на завод устроился, Рита школу закончила, институт... — голос его прервался, и слезы снова хлынули градом. — А дом продали. Совсем забыл. Как сюда зашел, так помутилось в голове. Думал — мы здесь по-прежнему живем, и Ниночка вот-вот с работы вернется, и Рита маленькая... А потом вы пришли, сказали, что вы хозяйка, я и давай думать, мучиться... И вспомнил.
— Не надо, не надо, — заторопилась Наташа, чувствуя, как у самой глаза на мокром месте. — Не мучайте себя. Вы лучше скажите, может, я могу вам помочь? Как вы здесь оказались? Где вы сейчас живете?
Александр Павлович вытер лицо платком, отдышался.
— Живу... — Он задумался, и лицо его снова стало растерянным, испуганным. — Живу... А не помню. Дочь у меня есть, Рита, и внук Паша. Они в городе живут. А я... я, наверное, от них ушел. Или заблудился. Не знаю, Наташа. Ничего не знаю.
Он смотрел на нее с такой надеждой и беспомощностью, что у девушки сердце разрывалось. И тут Александр Павлович вдруг оживился, встал, опираясь на стол.
— А вы не верите, что это мой дом? — спросил он, и в голосе зазвучала обида. — Я вам докажу. Пойдемте.
Он направился к выходу, Наташа поспешила за ним. Старик вышел на крыльцо, оглядел двор, потом решительно свернул к заросшему углу, где Наташа еще не успела убрать. Там, под старыми лопухами, темнело что-то круглое, заваленное досками и мусором.
— Вот, — Александр Павлович указал дрожащей рукой. — Здесь колодец был. Родниковая вода, холодная, сладкая. Ниночка всегда из него брала. Я сам выложил его кирпичом, и крышку сколотил. Потом, когда уезжали, наверное, засыпали. А он здесь. Его можно возродить. Там… не вода, а… ты такой воды никогда не пила, Наташа!
Наташа подошла ближе, откинула доску. Действительно, под слоем земли и гнилых листьев угадывалось кирпичное кольцо. Она сама, когда разбирала двор, удивилась, что здесь лежат какие-то доски, но не придала значения. А теперь поняла: старик не врал.
— И еще, — Александр Павлович пошел дальше, к старой яблоне, которая росла возле забора. — Там… под яблоней, Бантик лежит.
— Бантик? — переспросила Наташа.
— Пес наш. Дворняга, а умный был, как человек. Друг наш... Мы его здесь и схоронили, камень положили.
Старик опустился на корточки, разгреб руками прошлогоднюю листву. Наташа присела рядом и увидела плоский булыжник, наполовину вросший в землю. Она счистила мох, и под пальцами проступили неровные, выцарапанные буквы. «БАНТИК. СПАСИБО ЗА ДРУЖБУ».
Наташа выпрямилась. Сомнений не осталось. Этот дом действительно когда-то был его домом, и он не просто перепутал улицу или село — его привело сюда что-то такое, что сильнее рассудка и памяти. Она посмотрела на старика. Он стоял, опираясь на ствол яблони, и смотрел на камень с такой любовью и болью, что у Наташи защемило в груди.
— Александр Павлович, — сказала она, беря его под руку. — Пойдемте в дом. Вам нужно отдохнуть.
— Я пойду, — неожиданно твердо сказал старик, отстраняясь. — Я и так вас побеспокоил. Суп ваш съел, извините. Пойду. Надо Риту искать, дочку. Она, поди, волнуется.
Он направился к калитке, но шел неуверенно, словно не понимал, куда ему идти дальше. Наташа смотрела ему вслед и чувствовала, как сердце сжимается от жалости. Куда он пойдет? В Калиновку? В город? Пешком? Он же заблудится, потеряется, а там и до беды недалеко.
— Александр Павлович! — окликнула она, и сама не узнала своего голоса — такой решительный он прозвучал. — Постойте!
Старик обернулся.
— Переночуете у меня, — сказала Наташа, подходя к нему. — А завтра я попробую найти ваших родных. Вам ведь идти некуда, я же вижу.
— Как же ты их найдешь, детка? — развел руками старик, и в глазах его блеснула благодарность. — Я и фамилию-то свою еле вспомнил. А адреса — ни-ни.
— Для начала попробуем через интернет, — улыбнулась Наталья, хотя самой было не до улыбки. — А там видно будет. Идемте, я вам постелю…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.