Часть I. Начало.
Глава 1. Билет в один конец.
Знаете это чувство, когда жизнь кажется понятной, распланированной и, в общем-то, безопасной? У меня оно было. Ровно до 23 сентября 2022 года.
За два дня до этого мир казался незыблемым. Сцена, которая теперь намертво отпечаталась у меня в памяти, кажется кадром из какого-то другого, чужого фильма. Мы с друзьями сидим в бане. Пар, веники, расслабленная атмосфера. Обычный мужской отдых. Сквозь клубы пара мы обсуждали новости. Кто-то в шутку, а кто-то с легкой тревогой спросил: — Слушайте, а если мобилизация? Мы тогда посмеялись. Посерьезнели на секунду, обсудили слухи, но в итоге просто махнули рукой. Да ну, бред. Не будет такого. Мы были уверены, что всё это происходит где-то бесконечно далеко и нас точно не коснется. Разошлись по домам, полные планов на выходные.
А через сорок восемь часов инерция обычной жизни разбилась вдребезги.
Я вышел на смену. Мое рабочее место — Волоколамский таможенный пост. Обычная рутина: документы, грузы, разговоры с коллегами. Я делал свою работу, пил утренний кофе и думал о том, что вечером вернусь домой.
И тут мне привезли Её. Повестку.
В этот момент время как будто останавливается. В голове образуется звенящий вакуум. Ты смотришь на серую бумажку, на свою фамилию, на дату, и пазл никак не складывается. Как? Я же только позавчера сидел в бане и смеялся над этим? Я же просто пришел на работу?
Но реальность сурова. Подпись. Короткие сборы. И тяжелое, ледяное осознание того, что домой я сегодня уже не вернусь тем же человеком, которым уходил утром.
Так, прямо с рабочего места, без долгих прощаний и подготовки, я шагнул в неизвестность.
В кино про войну сборы показывают быстро: герой обнимает родных, звучит марш, поезд трогается. В жизни всё иначе. В жизни есть мучительное ожидание и осознание того, что ты стоишь на пороге чего-то огромного и пугающего.
Когда я подошел к военкомату, я опешил. Людей было не просто много — это было людское море. Казалось, весь город пришел сюда. Жены, матери, дети, друзья. Кто-то плакал навзрыд, кто-то нервно курил одну сигарету за одной, кто-то пытался шутить, чтобы скрыть страх. В воздухе висело такое напряжение, что его можно было резать ножом.
Меня провожали родные и еще человек двадцать друзей. Я смотрел на них и пытался запомнить каждую черточку, каждый взгляд. В голове крутилась глупая мысль: «А мы ведь даже не успели толком поговорить». Ты стоишь, держишь за руку близкого человека, а вокруг гул, крики, фамилии из мегафона. Это странное чувство: ты вроде бы еще здесь, в своем городе, среди своих людей. Но ты уже чужой. Тебя уже «посчитали».
— По списку! Строиться!
Этот командный голос разрезал толпу. Началась суета. Нас начали выдергивать из объятий родных. Это самый тяжелый момент. Оторваться. Сделать шаг от семьи в сторону строя. Я оглянулся. Сотни глаз смотрели на нас. В этом взгляде толпы была и надежда, и боль, и какая-то обреченность.
Прозвучала команда «По машинам». Мы загрузились в обычные гражданские автобусы, на которых еще вчера люди ездили на работу или на дачу. Двери закрылись, отсекая шум толпы за стеклом. Мы тронулись.
В салоне повисла тишина. Кто-то сразу уткнулся в телефон, кто-то смотрел в окно на удаляющийся город. Я смотрел на знакомые улицы, магазины, дома и думал: «Вернусь ли я сюда? И если вернусь, то каким?
Нас привезли в один из подмосковных городов. Железные ворота части, высокий забор. Автобус заехал внутрь, и створки за нами с лязгом захлопнулись. Всё. Гражданская жизнь осталась там, за периметром. Здесь начинался другой мир. Мир уставов, команд и цвета хаки. Впереди была первая ночь в казарме, получение формы и окончательное осознание того, что я больше не сотрудник таможни.
Я — солдат.
Глава 2. Эхо сорок первого.
Автобус тяжело перевалился через «лежачего полицейского» и сбавил ход. Фары выхватили из кромешной темноты массивные железные ворота и мотки колючей проволоки по периметру.
— Приехали, мужики, — глухо сказал кто-то с заднего сиденья.
Мы въехали на территорию подмосковной части. Была глубокая ночь. На улице стоял промозглый, сырой сентябрь, который пробирает до костей, особенно когда ты стоишь в легкой гражданской куртке и еще до конца не осознаешь, где находишься.
Первое впечатление от армии — это суета. Огромная, бестолковая, но неизбежная. Нас выгрузили и построили. В тусклом свете фонарей лица у всех казались серыми, вымотанными. Началась выдача имущества, и вот тут масштаб происходящего обрушился на нас во всей красе. Очереди, крики, неразбериха с размерами. Кто-то ругался, кто-то пытался поменяться берцами прямо в строю, кто-то просто молча стоял, обняв охапку камуфляжа.
Глядя на этот хаос, я поймал себя на мысли: а чего мы ожидали? Последний раз подобная мобилизация в нашей стране проводилась в 1941 году. Восемьдесят лет назад. Никто из ныне живущих офицеров или прапорщиков никогда не сталкивался с задачей одеть, обуть и разместить тысячи людей за одни сутки. Огромная, заржавевшая система скрипела, буксовала, но всё-таки приходила в движение.
Когда мне всучили форму, я почувствовал этот запах. Специфическая смесь складской пыли, дешевой ткани и чего-то еще… казенного. Я держал в руках этот комплект, и в голове билась холодная мысль: еще утром я выбирал рубашку для офиса, а теперь держу китель, в котором, возможно, пойду в бой.
Нас повели в казармы. Длинные ряды двухъярусных кроватей, тусклый свет, спертый запах сотен уставших тел.
— Падай, где свободно! — раздалась команда.
Мы утрамбовались. Я закинул вещмешок под кровать и лег. Пружины скрипнули. Вокруг начиналась новая жизнь: кто-то шепотом успокаивал жену по телефону, кто-то сидел на краю койки, обхватив голову руками. Уснуть в ту ночь я так и не смог. Лежал, смотрел в темный потолок и слушал, как дышит огромная казарма. В эту ночь пришло полное, окончательное осознание: мое время, мои планы и желания остались за забором КПП. Здесь я — просто штык в строю.
Утро наступило не с рассветом, а с резким криком дневального.
Голова гудела как чугунный котел. Тело ныло от жесткой койки. Вокруг подрывались сотни таких же помятых, ошарашенных мужиков. Мы натягивали на себя необмятую, жесткую форму, путаясь спросонья в пуговицах. Первый полноценный день новой жизни начался с медицины.
Огромная очередь из людей в одинаковых зеленых бушлатах растянулась по плацу. Было зябко. Медосмотр напоминал бездушный конвейер. — Жалобы есть? — Нет. — Годен. Следующий.
Уставшие врачи даже не поднимали глаз от бумаг. Но абсолютным верхом сюрреализма стал тест на коронавирус. Нас, людей, которых в спешном порядке готовили отправить туда, где летают снаряды, со всей серьезностью проверяли палочкой в носу — не дай бог привезем на фронт ковид.
— Ну всё, теперь я спокоен, — мрачно пошутил сосед по очереди, шмыгая носом. — От пневмонии точно не помру, а остальное — мелочи.
Прямое столкновение привычной гражданской бюрократии с суровой реальностью. Бюрократия пока побеждала. В соседней роте в строй поставили парня без ноги, на протезе. Военкомат в горячке первых дней проштамповал списки не глядя, а парень просто пришел по повестке. Он стоял в строю, внешне — обычный боец, только при ходьбе чуть прихрамывал. Мужики смотрели на него с дикой смесью ужаса и уважения. Позже офицеры, схватившись за головы, конечно, отправили его домой. Но этот парень на протезе стал для нас живым символом того стартового хаоса.
А потом нас повели в столовую. После суток на нервах запах вареной капусты и жира показался божественным. Давали вареную гречку с настоящей мясной тушенкой. Мы смели всё за считанные секунды. Организму срочно требовались калории, чтобы переварить колоссальный стресс. Эта каша казалась царской едой.
Но настоящая черта между прошлым и будущим была проведена чуть позже, когда нас снова выстроили на плацу для получения оружия.
Прямо на асфальт вынесли тяжелые деревянные ящики. В прохладном воздухе повис густой запах ружейной смазки. Мне выдали автомат прямо в руки — ледяной, щедро покрытый консервационным маслом. Я рефлекторно начал стирать смазку и замер. На ствольной коробке было выбито клеймо: «1972».
Этот кусок вороненой стали был старше меня. В голове пронеслись гражданские сомнения, но стоило взять его поудобнее, как всё встало на места. Советские инженеры заложили в него такой запас прочности, что даже спустя полвека он щелкал как швейцарские часы. Берешь в руки и чувствуешь — вещь.
Вместе с оружием мы получили и тех, кто должен был научить нас выживать. Наши инструкторы не имели ничего общего с киношными крикливыми сержантами. Это были крутые профи с реальным боевым опытом. Они говорили тихо, но так, что их слушали затаив дыхание.
— Забудьте всё, чему вас учили на срочке двадцать лет назад, — сказал один из них. — Война изменилась. Если хотите вернуться домой, будете делать в точности то, что я говорю.
Они гоняли нас до седьмого пота. Но самый главный урок мы получили прямо на плацу, во время короткой передышки.
Вдруг над головами раздалось противное, зудящее жужжание. Мы подняли головы. Метрах в ста над нами завис обычный гражданский квадрокоптер. Кто-то в строю начал улыбаться, тыкать пальцем.
В этот момент от дрона отделился черный пакет, стремительно полетел вниз и с громким хлопком шлепнулся прямо в центр нашего строя. Брызги разлетелись во все стороны. Это был целлофановый пакет, до краев наполненный водой. Мы отскочили, кто-то чертыхнулся, кто-то засмеялся.
Инструктор даже не улыбнулся.
— Смешно? — холодно спросил он, обводя нас взглядом. — А теперь представьте, что это была не вода. Вы бы сейчас уже не смеялись. Вы бы здесь и остались. Запомните этот звук навсегда. Смотреть не только под ноги, но и в небо.
Тогда этот пакет с водой показался нам жестким армейским приколом. Но именно в ту секунду мы поняли: правила игры изменились навсегда.
Глава 3. Сюрреализм в белых лайнерах.
Дни слились в один тяжелый, зелено-серый монолит. Ранний подъем, тряская дорога на полигон, тактика, медицина, чистка оружия, короткий, проваливающийся сон — и всё по новой. Мы постепенно втягивались в этот ритм. Мышцы привыкали к постоянной тяжести бронежилета, а мозг — к фоновому гулу выстрелов.
Но система продолжала переваривать людей. Военкоматы по всей стране работали как гигантский конвейер, и в нашу часть ежедневно прибывали всё новые партии мобилизованных. В какой-то момент казармы начали трещать по швам. Двухъярусные кровати сдвинули так плотно, что между ними приходилось протискиваться боком. Спертый воздух можно было буквально резать ножом. Когда батальон был частично сформирован, командование приняло логичное решение — нас нужно расселять.
Нас погрузили в машины и перевезли в соседний город. Условия там оказались в разы лучше, но самое сильное впечатление на меня произвела логистика. Так как наш учебный полигон остался на старом месте, теперь нам предстояло ездить на него каждый день. И возили нас на огромных, белоснежных гражданских автобусах.
Представьте себе этот абсолютный сюрреализм. Раннее утро. Обычный мирный город просыпается: люди идут на работу, ведут сонных детей в садики, покупают кофе. А на светофоре стоит комфортабельный туристический лайнер. Только внутри он битком набит хмурыми мужиками в камуфляже, касках и бронежилетах.
Оружие нам по-прежнему выдавали уже на месте, на плацу, поэтому в автобусе мы чувствовали себя какой-то очень странной, мрачной экскурсионной группой. Ты смотришь сквозь огромное панорамное окно на эту беззаботную гражданскую жизнь, на утренние пробки, на открывающиеся витрины, а сам в полной экипировке едешь учиться убивать и выживать. Это щемящее чувство двух параллельных реальностей, существующих в метре друг от друга, передать словами почти невозможно.
На новом месте нас ждал неожиданный сюрприз — еда. Если в первые дни на распределителе мы давились странными супами и наскоро сваренной кашей, то здесь работала настоящая линия раздачи. Горячий наваристый борщ, нормальное второе, салаты. После изматывающих тренировок в полях под ледяным осенним ветром, возможность сесть за нормальный стол казалась высшим благом. В такие моменты начинаешь ценить базовые вещи, которых на гражданке даже не замечал.
Но главным центром притяжения для части нашего батальона стала не столовая. Прямо за контрольно-пропускным пунктом находился обычный продуктовый магазинчик. И он быстро превратился в лакмусовую бумажку для человеческой психики.
Стресс все снимают по-разному. Кто-то уходил с головой в тренировки, кто-то искал спасение в звонках родным. А кто-то решил, что не успел выпить свою цистерну до призыва. В свободное время у этого магазина стабильно образовывалась толпа тех, кто пытался заглушить липкий страх неизвестности алкоголем. Вчерашние менеджеры, рабочие, водители отчаянно скупали всё, что горело.
Смотреть на это было тяжело. Инструкторы и офицеры жестко боролись с пьянством, но армия моментально срывает с людей все социальные маски. Здесь сразу становилось видно: у кого есть внутренний стержень, а кто при первой же трудности ищет спасение на дне бутылки. И это пугало. Потому что каждый понимал: в окопе пьяный или неадекватный сосед — это угроза пострашнее вражеского дрона.
К счастью, таких было меньшинство. Основной костяк быстро усвоил простую истину: впереди не курорт, и трезвая голова — наш единственный шанс вернуться домой на своих ногах.
Неделя за неделей мы выковывали из себя подобие слаженного механизма. Я бы точно не вывез всё это морально и физически, если бы не надежный тыл. Сборы на войну — это хаос, где нужно предусмотреть тысячу мелочей. И без помощи друзей — Свидера, Коробана, Стасяна, Лехи — этот этап был бы в разы сложнее. Они искали снарягу, привозили необходимое, поддерживали связь. Эта невидимая пуповина с домом держала на плаву.
Но любая учебка рано или поздно заканчивается.
На дворе стояло 10 октября. День отправки.
Погода, как назло, выдалась издевательски идеальной — ясный, по-осеннему теплый, залитый солнцем день. Контраст между этой умиротворяющей картинкой и тем, куда мы отправлялись, бил по нервам.
Нас вывели на погрузку. Баулы и тактическое снаряжение уже были плотно забиты в багажные отделения наших белых туристических автобусов. Рядом суетились люди с камерами — приехало местное телевидение, чтобы снять красивую, правильную патриотичную картинку отправки бойцов на фронт.
А мы просто стояли возле этих автобусов и безостановочно, нервно курили. Воздух был тяжелым от повисшего напряжения и сизого сигаретного дыма. Никто толком не знал, что ждет впереди. Разговоры стали короткими, смех — натянутым. Каждый думал о своем, вглядываясь в этот мирный город, который мы покидали.
Наконец, прозвучала сухая команда по машинам. Двери с шипением закрылись, окончательно отсекая нас от прошлой жизни. Двигатели зарычали, и колонна тронулась. Нас повезли на железнодорожный вокзал.
Впереди ждал военный эшелон. Транзит начался.
Часть II. Транзит.
Глава 4. Плацкартный тетрис.
Автобусы выгрузили нас на железнодорожном вокзале. После яркого, залитого солнцем мирного города вид стоящего на путях длинного военного эшелона окончательно выбил из нас остатки гражданской расслабленности.
Ехать предстояло в старых добрых плацкартах. Казалось бы, пассажирский вагон — это комфорт. Но радоваться было рано.
Обычный плацкарт рассчитан на пятьдесят четыре человека с легкими дорожными сумками. А теперь представьте, как в это замкнутое пространство одновременно втискиваются десятки здоровых мужиков в форме. У каждого с собой огромный армейский баул, рюкзак, пакеты и тяжелые коробки с сухпайками.
Первые часы внутри напоминали суровый армейский тетрис. Рундуки под нижними полками забились моментально и затрещали по швам. Третьи, багажные полки ушли под самый потолок под тяжестью снаряжения. Вещи физически некуда было девать. Баулы стояли в проходах, свисали с полок, мы сооружали из них импровизированные баррикады и подставки. Личное пространство сузилось до минимума — мы просто не понимали, как в этой тесноте не то что спать, а хотя бы сидеть.
К бытовому коллапсу добавился информационный вакуум. Еще в учебке инструкторы предельно жестко объяснили нам правила выживания: смартфоны — это зло. Любой включенный телефон с геолокацией или выходом в интернет превращает весь эшелон в огромную, светящуюся мишень для радиоэлектронной разведки противника.
Все перешли на «тапики» — дешевые кнопочные звонилки без интернета. В вагоне каждый убивал время как мог: кто-то сутками спал, кто-то травил байки. У меня был свой маленький козырь — встроенное FM-радио в телефоне. Я подключал к нему обычные проводные наушники, служившие антенной, и ловил местные станции тех регионов, которые мы проезжали. Сквозь шипение и помехи играла случайная музыка, шли новости, болтали ведущие. В этом замкнутом, пропахшем потом пространстве тихий звук радио казался тоненькой ниточкой, связывающей меня с той, нормальной жизнью, которая оставалась всё дальше за спиной.
Из еды у нас были только армейские сухие пайки. На гражданке многие думали, что ИРП — это несъедобная кирза, но кормили нас отлично. Особенно ценился пятый вариант. Настоящая гастрономическая роскошь для полевых условий: тушеная говядина, которую мы разогревали на портативных горелках прямо в тамбуре, вкусные тефтели, печеночный паштет, галеты и шоколадка. Заварить горячий чай, открыть банку тушенки под стук колес — в этих условиях такой обед казался ресторанным блюдом.
Ехали мы невыносимо долго. Военные эшелоны не летают по расписанию экспрессов. Мы постоянно вставали на глухих полустанках, пропуская гражданские поезда, часами стояли посреди бескрайних полей.
На четвертый день система жизнеобеспечения нашего старенького плацкарта не выдержала: все туалеты намертво забились. С этого момента любой поход по нужде превратился в стратегическую операцию. Мы ждали остановок как манны небесной. Стоило составу затормозить где-нибудь в лесополосе, как мужики массово высыпали из вагонов в кусты.
Напряжение росло. Накапливалась чудовищная усталость от тесноты, спертого воздуха и невозможности нормально умыться. Шутки стихли. Мы ехали туда, откуда возвращаются не все.
К пятым суткам пейзаж за окном изменился. На запасных путях и навстречу нам стали всё чаще попадаться другие составы. Они шли в тыл. На их открытых платформах стояла покореженная, обгоревшая, разбитая техника.
Когда ты видишь это своими глазами, а не по телевизору, внутри всё обрывается. На душе становится паршиво и липко. Смотришь на искореженный, рваный металл, переводишь взгляд на свой новенький, ни разу не надеванный бронежилет, и в голове начинают крутиться самые тяжелые мысли. Но именно в такие моменты приходило холодное осознание неизбежности: мы едем не на прогулку. Там нужна помощь, и кроме нас эту работу сейчас не сделает никто.
Приграничная зона встретила нас свежайшим морским воздухом. Когда двери вагонов открылись на очередной долгой стоянке, этот запах буквально ударил в нос. Казалось бы — юг, дыши и радуйся. Но радости не было. Первое, что делал абсолютно каждый, спустившись на землю — доставал кнопочный телефон.
Все лихорадочно искали сеть, бродили вдоль путей, поднимали аппараты повыше. Нужно было успеть позвонить. Услышать голос жены, матери, детей. Сказать короткое: «Всё в порядке, мы доехали. Связи дальше может не быть. Не теряйте». Воздух звенел от этого невысказанного напряжения.
После этой стоянки состав поехал какими-то дергаными рывками и вскоре встал намертво. В тамбуре, где парни курили в темноте, поползли шепотки: локомотив отцепляют. Будут менять на бронированный.
Бронированный локомотив — это уже не просто меры предосторожности. Это граница зоны, где обычный поезд превращается в гигантскую мишень. Мы сидели в своих купе-тетрисах в полумраке и ждали глухого толчка сцепки, означавшего, что обратного пути нет.
Глубокой ночью эшелон тяжело заскрежетал тормозами. Приехали.
Вокруг стояла кромешная темнота — жесткий режим светомаскировки. Когда мы высыпали из вагонов, глаза начали медленно привыкать к мраку. Станция была забита военными. В стороне горели импровизированные костры в бочках. Где-то лязгал металл: из соседних составов вслепую выгружали тяжелое вооружение и ящики с БК. Суета, крики команд, пляшущие тени.
Началась выгрузка нашего эшелона. Разгрузить сотни тонн снаряжения в полной темноте — задача для сумасшедших. На перрон с глухим стуком летели баулы, оружие, колоссальные полевые кухни. Хаос грозил превратиться в панику, пока во весь рост не проявил себя наш комбат. Без криков и истерик он начал методично, короткими командами распутывать этот клубок.
И тут прилетела первая боевая задача: найти ночлег на шестьсот человек. Ночью. На неизвестной станции.
Мы с товарищем пошли бродить вдоль путей и наткнулись на пустые грузовые товарняки. Для гражданского звучит дико — спать в товарном вагоне. Но для уставшего солдата место, где на голову не капает и ветер не дует — это люкс. Комбат утвердил решение, началась переброска личного состава в эти импровизированные железные спальни.
Нас с Кирюхой — щуплым, жилистым парнем весом от силы килограммов семьдесят пять — комбат оставил при себе, в здании небольшого сельского вокзала. Поступила команда перенести внутрь оставшееся имущество: безликие, плотно забитые армейские мешки.
Я, парень весом под девяносто, регулярно тягавший железо в зале, чувствовал себя уверенно. В темноте я увидел, как щуплый Кирюха берет один из этих гигантских баулов, легко, одним пружинящим движением закидывает его себе за спину и бодро топает в сторону вокзала.
В голове щелкнула мужская гордость: «Ну, раз Кирюха его как пушинку забросил, я сейчас вообще одной левой справлюсь».
Я подошел к следующему мешку. Взялся поудобнее. Сделал техничный, мощный рывок, чтобы элегантно закинуть баул на плечо...
Свет в глазах померк.
Спина выгнулась дугой, позвоночник издал жуткий хруст где-то в районе копчика, а гравитация внезапно увеличилась в десять раз. Тяжесть была нечеловеческой, монолитной. Я понял, что вместе с этим проклятым мешком сейчас улечу с перрона под колеса. Но эго никто не отменял. Стиснув зубы и превозвозмогая стреляющую боль, я всё-таки взвалил эту бетонную плиту на себя.
Скинув баул на пол вокзала, я долго стоял, упершись руками в колени, пытаясь восстановить сбитое дыхание.
— Слушай, брат, — прохрипел я Кирюхе. — А ты чем на гражданке занимался? Штангистом был? Как ты эту тяжесть так легко закинул? Он усмехнулся: — Да ладно, бывало, носили и потяжелее.
Тайна этой богатырской силы и моего позора вскрылась позже, при тусклом свете вокзальных ламп. Всё оказалось до обидного просто. Секрет Кирюхи был в том, что ему достался мешок, доверху набитый кевларовыми касками — объемный, но легкий.
А я, со всем своим зальным опытом, пытался закинуть за спину мешок, под завязку забитый нашими новыми бронежилетами. С бронеплитами. Каждый из которых весил по шестнадцать килограммов.
Так, с сорванной спиной, смехом сквозь слезы и первым уроком о том, что в армии внешность бывает очень обманчива, закончилась наша разгрузка. Транзит был завершен. Началась настоящая война.
Глава 5. Проклятие одного процента.
Мне иногда кажется, что я с рождения обладаю уникальным, стопроцентно рабочим талантом — попадать в тот самый статистически невероятный один процент. Когда теория вероятности и здравый смысл кричат: «Этого не может быть!, моя карма ехидно потирает руки.
Так было с повесткой, когда я оказался номером один в списках с нашего города. И эта же традиция исключительного везения продолжилась в первую же ночь на темной железнодорожной станции.
После эпичного хруста в спине на разгрузке тяжеленных плит, когда мой позвоночник едва не покинул чат, началось распределение нарядов. Угадайте с одной ноты, кому достался самый первый дозор в этой кромешной темноте?
Я и Женёк. Два счастливчика с автоматами.
Ночь выматывала не столько физически, сколько психологически. Мы бродили по периметру, вглядываясь в чернильную, осязаемую темноту. Глаза слезились от напряжения, а воображение дорисовывало то, чего там явно не было. Станция жила своей пугающей жизнью: со скрипом остывал металл, гулял ветер, стучали тормозные колодки. Мы дергались на каждый шорох. Мы банально не понимали, где находимся и что здесь считается нормой, а что — угрозой. Адреналин мешался с усталостью и ноющей болью в пояснице.
Но мы отстояли. Дождались смены и рухнули спать, провалившись в бездну без сновидений.
Утро началось с двух четких осознаний. Первое — мы выжили. Второе — дико хочется жрать.
Это был наш первый выход «в свет» — поход в местный магазинчик. Столкновение с новой реальностью произошло у прилавка: местная валюта отличалась от рублей, курс был один к трем. Мы стояли, пересчитывали бумажки, ловя жесткие флешбеки из нулевых.
Наш гастрономический выбор пал на шедевр местной кулинарии — сельский хот-дог, щедро набитый морковкой по-корейски. Для нас это казалось дикостью, но после бессонной ночи на нервах вкуснее еды просто не существовало. Мы жевали эти булки, запивали приторным кофе «3 в 1» из пластиковых стаканчиков и впервые за долгое время просто молчали.
Иллюзии закончились на обратном пути, когда мы пересеклись с контрактником. Из тех, кто был здесь с самых первых дней. Он ждал эвакуации по ранению. Мы, узнав название нашего конечного пункта, не упустили шанс расспросить бывалого.
В фильмах старший товарищ обычно хлопает по плечу и говорит что-то ободряющее. Реальность ударила наотмашь. Он тяжело посмотрел на нас и сухо констатировал, что новости оттуда нерадужные, а обстановочка — крайне тяжелая.
На душе резко похолодело. Но заднюю давать было поздно.
На следующее утро прозвучала команда: «С вещами на выход!. Нашим транспортом оказались военные «Уралы», состояние которых было отдельным видом искусства. Полы в кузове были наспех зашиты грубыми досками, сидений не было от слова «совсем». Ехать предстояло на своих баулах.
Мы кое-как загрузились. И тут началось кино. Наш водитель, абсолютно никого не стесняясь, прямо у нас на глазах достал маленькую бутылочку водки и спокойно влил ее в себя. Видимо, бояться в этой жизни ему было уже нечего. Мы едем в неизвестность, в раздолбанном кузове без сидений, а за рулем — заправленный топливом водитель. Моторы взревели, и колонна выдвинулась в путь.
О ровном асфальте пришлось забыть сразу. Мы шли по бескрайним, изрезанным колеями полям. Ветви южной акации с длинными, жесткими шипами со скрежетом хлестали по брезенту, пытаясь выцарапать нас из кузова.
На юге сумерки не тянутся часами — свет просто выключают. Мир погрузился в густую, черную как смоль тьму. Мы шли в голове огромной колонны из двух-трех десятков машин. И вдруг наш «Урал» дернулся, тяжело выдохнул и остановился.
Водитель, тихо матерясь, открыл дверь, спрыгнул в темноту и вынес вердикт: — Приехали. Колесо на выстрел. Надо менять.
Я был абсолютно, железобетонно уверен, что из всей пылящей позади колонны хоть кто-то притормозит, спросит, нужна ли помощь, посветит фонарем. Но именно в ту минуту я получил первый по-настоящему жесткий урок фронтовой реальности. Все машины, не сбавив скорости и не моргнув фарами, прошли мимо, растворяясь в ночной пыли. Колонна не останавливается из-за одного пробитого колеса. Ты остаешься со своей проблемой один на один в темном поле.
Мы высыпали из кузова и заняли круговую оборону. Лежать на сырой южной земле, вдыхать запах пыли и вжимаясь в грязь — удовольствие на любителя. Но в ушах кристально чисто звучали голоса инструкторов: чем ниже твой силуэт, тем труднее ты мишень. Пока рукастые парни на ощупь, сбивая костяшки в кровь, меняли колесо на запаску, мы сливались с грунтом.
Когда мы наконец тронулись и доехали до ближайшей развилки, колонны и след простыл. Командир ушел на разведку в темноту, а мы остались ждать.
Этот час ожидания врезался в память навсегда. Бесконечно глубокое, усыпанное равнодушными звездами небо то и дело вспарывалось огненными росчерками — уходили снаряды от РСЗО «Град». Где-то за горизонтом, глухо, как сердцебиение больного великана, тяжело работала ствольная артиллерия. Мы задирали головы и до нервного тика пугались каждого пролетавшего спутника, принимая его за дрон.
Старшие вернулись с новостями. В темноте они наткнулись на блокпост. Шанс был пятьдесят на пятьдесят — свои или чужие. Повезло. Это оказались наши десантники, которые приютили нас на ночь.
Спать нас определили в полуразрушенном здании коровника. Наскоро вытащив спальники, мы расстелили их прямо на выстуженные бетонные плиты пола.
Холоднее этой ночи в моей жизни не было никогда. Этот холод был осязаемым, хищным. Он проникал сквозь форму и кусал за кости. Я проснулся от ледяного оцепенения. Тело била крупная, неконтролируемая мышечная дрожь. Казалось, ребра изнутри покрылись инеем, а каждый вдох обжигал легкие. Я свернулся в позу эмбриона, засунул ледяную руку под бронежилет, чтобы сохранить хоть крохи тепла, и снова провалился в тяжелое, липкое забытье.
Организм выжил на чистом первобытном адреналине. Утром я встал разбитым, деревянным от холода, но живым. Транзит окончился. Мы были на месте.
Часть III. Вгрызаясь в землю.
Глава 6. Цель №45.
Утро после выморозившей нас до самых костей ночи на бетонном полу коровника показалось настоящим чудом. Ты открываешь глаза, чувствуешь, что каждая мышца задеревенела, а суставы скрипят, как несмазанные петли, но сквозь проломы в крыше уже пробиваются лучи. Густое южное солнце физически растапливало ледяной панцирь, в который мы были закованы последние часы.
Лагерь оживал. Зашипели портативные газовые горелки, разогревая фольгированные пакеты армейских сухпайков. Настроение было на удивление приподнятым. Да, потеряли колонну. Да, чуть не отморозили всё на свете. Но мы были живы, у своих, и над нами было чистое небо.
А потом в воздухе, вперемешку с запахом пыли и солярки, поплыл густой аромат домашнего кофе. Кто-то из мужиков оказался стратегом и привез с собой банку хорошего растворимого. Глоток обжигающего черного напитка из помятой железной кружки казался амброзией. Горячий завтрак мгновенно возвращает человеку человеческий облик.
Пока командир сверял карты и связывался со штабом, мы подошли покурить с приютившими нас десантниками. Парни получали новую экипировку — отличные, современные бронежилеты, подогнанные кевларовые каски. Выглядели они на порядок солиднее нас, вчерашних гражданских, но зависти это не вызывало. Наоборот, становилось как-то спокойнее от того, что на этом рубеже стоят именно такие крепкие ребята.
В ходе утреннего трепа всплыл один нюанс.
— А вы где спали-то? — спросил десантник, стряхивая пепел. — Да вон там, в большом коровнике на бетоне разместились, — махнули мы рукой.
Десантник странно усмехнулся: — Парни, а вы в курсе, что этот ваш коровник — это «Цель номер сорок пять» на пристрелочных картах вражеской арты? Они сюда периодически накидывают просто для профилактики.
Солнце как будто перестало греть. Стало одновременно смешно от абсурдности ситуации и жутко от осознания того, насколько близко ночью прошлась костлявая с косой. Если бы противник решил провести дежурный обстрел на пару часов раньше...
Кофе мгновенно допился, сигареты докурились. Появилось жгучее желание поскорее загрузиться в наш старенький «Урал» и уехать отсюда к чертовой матери. Мы искренне поблагодарили десантников за гостеприимство и прыгнули в кузов.
Путь до основной колонны занял около часа. По дороге мы немного заплутали, но при свете дня, когда видишь горизонт и ориентиры, это воспринималось скорее как небольшое сафари, а не как вопрос жизни и смерти.
Наконец из-за посадки показались нужные силуэты. Парни из нашей колонны, бросившие нас ночью в поле, уже капитально освоились. Это было монументальное трехэтажное здание, но главным потрясением стала вода. Настоящая, текущая из труб. Ребята были умытые, чистые и лениво грелись на солнце, словно коты на завалинке. Мы на радостях начали выкидывать свои тяжеленные баулы из кузова, предвкушая душ.
И тут мой любимый «один процент везения» снова дал о себе знать. Подошел офицер: — А вы чего выгружаетесь? Ваш взвод здесь не остается. По машинам.
Баулы полетели обратно. Нас ждал переезд по дороге, вымощенной, казалось, еще древнеримскими легионерами. Трясло так, что зубы лязгали, а бронежилеты подлетали на дне кузова.
Машина тяжело вздохнула тормозами у заброшенной, глухой фермы. Никакой водопроводной водой здесь не пахло. Воздух был плотно, до тошноты пропитан многолетним коровьим навозом. Сельский пейзаж дополняли хвостовики от разорвавшихся снарядов и зияющие воронки с неразорвавшейся артиллерией. Контраст с трехэтажным санаторием был разительным.
Мы сгрузили вещи в тень. Мы были равномерно покрыты толстым слоем серой степной грязи, которая закручивалась вихрями в кузове, забивалась в поры и скрипела на зубах. Нервы отпустили, стало жарко, грязь нестерпимо чесалась. И мы, полностью отбросив всякое стеснение, начали массовое омовение прямо посреди фермы.
В ход пошло всё: остатки питьевой воды из пятилитровых баклашек, влажные салфетки, а потом, к всеобщему ликованию, кто-то подогнал небольшой водовоз. Десятки голых, грязных мужиков, матерясь от холодной воды и смеясь, смывали с себя дорожную пыль и липкий страх первых суток на фронте. Ледяная вода из шланга казалась величайшим благом цивилизации.
Отмывшись и переодевшись в чистое, мы сели в теньке, глядя на валяющиеся в навозе осколки снарядов. Но оставаться здесь на ночь в планы комбата не входило. Наши квартирьеры ушли на разведку и вскоре вернулись с отличными новостями: ферма отменяется, найден нормальный дом.
Из-за поворота, натужно рыча и чихая сизым дымом, выкатила древняя грузовая машина. Закинув баулы, мы переехали в типичный деревенский дом. Без изысков, туалет на улице, но с крепкой крышей и возможностью растопить печь. После скитаний это казалось хоромами.
Но выспаться не удалось. По рации постоянно проходила информация о работающих в округе ДРГ противника. Просто лечь спать всем составом было бы преступной халатностью. Командир жестко раскидал ночные наряды: подвижные обходы и стационарные секреты. Ночь прошла в глухом напряжении. Каждый шорох заставлял крепче сжимать автомат и до рези в глазах всматриваться в темноту. К счастью, никаких незваных гостей к нам не пожаловало.
Утром меня разбудил невероятный запах, заставляющий желудок сворачиваться в узел. Во дворе на кирпичах стоял огромный черный казан, под которым весело трещали дрова, а валил оттуда пар с запахом рыбы и томатов. Двое парней из взвода добровольно взяли на себя роль полевых поваров и сотворили шедевр из того, что было: суп из кильки в томате.
В раскаленное масло полетели крупно нарезанные лук и морковь. Затем вода, ведро неочищенной кубиками картошки, а в кульминационный момент — с десяток банок кильки прямо с соусом, соль, перец, лавровый лист и макароны.
Сказать, что это было вкусно — ничего не сказать. Это была пища богов. Густой, горячий, наваристый суп с кислинкой томата и ароматом дымка. Мы хлебали его из железных тарелок, макали туда куски серого хлеба, обжигались и просили добавки. В тех условиях, после бессонных ночей и сухпайков, этот простой суп затмил любые ресторанные блюда.
Жизнь в доме на какое-то время превратилась в рутину. Мы несли караулы, чистили оружие, топили печь. Но эта передышка была недолгой. Война готовила нам новый приказ — туда, где всё было по-настоящему жестко.
Глава 7. Подземные хоромы.
Военная жизнь — штука полосатая. Только ты привыкаешь к какому-то подобию комфорта, обживаешь деревенский дом и вспоминаешь, каково это — спать в тепле, как звучит сухая команда «по машинам».
Нашему батальону поступил приказ сниматься с насиженных мест и выдвигаться на новые позиции в совершенно другую область. Процесс запустили не сразу. Наш взвод разделили пополам, и первой группе выпала задача ехать «в чистое поле» — вернее, в пустую лесополосу — и с нуля вгрызаться в землю под проливным ледяным дождем.
Моей группе повезло чуть больше. Мы выдвинулись на смену позже. Нашим транспортом стала старая добрая УАЗ- «Буханка». Мы загрузили ее основательно, под самую крышу: коробки с тушенкой, бутыли с водой, мешки с макаронами и крупами. Запихнув вещи, мы утрамбовались сами, сидя буквально друг у друга на головах в обнимку с автоматами и рюкзаками.
Дорога предстояла неблизкая. Напряжения добавляло то, что мы направлялись на берег крупной реки, откуда наши войска не так давно отошли. Обстановка там оставалась серой, тревожной и совершенно неизвестной.
Но чтобы снять это липкое оцепенение, мы сделали то, что делают русские солдаты испокон веков. Мы запели. За окном мелькали разбитые прифронтовые пейзажи, «Буханка» жестко подпрыгивала на ухабах, а в забитом салоне суровые, вооруженные мужики в камуфляже хором, во весь голос пели песни Надежды Кадышевой про широкую реку, а следом затягивали бессмертные хиты Михаила Круга. В этом был какой-то абсолютный сюрреализм, но именно эти хриплые, нестройные песни давали нам ощущение связи с прошлой, нормальной жизнью.
Природа за окном жила своей жизнью, не обращая внимания на войну. Пейзажи у реки открывались потрясающие. Я, как человек, бесконечно любящий рыбалку, даже выдохнул: вода рядом, значит, жить можно.
Нас встречали парни из первой группы. Лица у них были темные от въевшейся копоти и грязи, форма стояла колом, но глаза светились абсолютным счастьем. Передавая позиции, они с гордостью демонстрировали результаты своих трудов под ледяным дождем. Ребята выкопали блиндаж. Ходить в нем в полный рост было невозможно — потолок давил на макушку, — но там было сухо и там можно было спать.
Крыша у этого жилища имела свою историю. Парни просто срезали верх от чьей-то старой рыболовной беседки, установили над нашим окопом, а сверху основательно закидали землей и нарубленными сосновыми ветками. Получился странный лесной гибрид подземной норы и базы отдыха.
Быт закрутился моментально. Мы заготовили дрова из поваленных сосен и отправились на первичную разведку позиций, чтобы понять, где низины, а где тропы.
Наступила ночь нашего первого дежурства на новом месте. Обстановка казалась идиллической. Мы лежали на земле, вслушиваясь в тишину, и смотрели на бесконечно звездное, глубокое южное небо.
И вдруг эту тишину разорвал звук, который мы никак не ожидали здесь услышать.
Из темноты, прямо на нас, по лесной грунтовке двигалось нечто тяжелое. По нарастающему лязгу и реву мотора это напоминало товарный поезд, сошедший с рельсов. Земля под животом начала мелко вибрировать. Мы напряглись, перехватили оружие... И тут выяснилось главное: уставшие парни первой смены забыли предупредить нас об одной местной особенности.
Ревущий «поезд» остановился метрах в тридцати от нас, погудел гидравликой и начал боевую работу. Оказалось, мы заняли позиции аккурат перед огневым рубежом расчета РСЗО «Ураган».
Ощущения непередаваемые. Сначала в глаза бьет ослепительная вспышка, превращающая лесную ночь в белый день. Затем по ушам бьет чудовищный рев реактивных двигателей, а ударная волна спрессовывает внутренности так, что останавливается дыхание. С деревьев градом посыпались ветки, земля содрогнулась, а мы вжались в грунт, ошарашенные этим огненным апокалипсисом, гадая, что еще преподнесет нам этот живописный берег.
Сменившись под утро, я спустился в нашу земляную обитель, мечтая только провалиться в сон рядом с гудящей буржуйкой. Но у местной фауны были свои планы.
В ту ночь я узнал, что такое быть целиком и полностью покрытым мышами. Они вели себя как абсолютные хозяева положения. В темноте блиндажа началось непрерывное шуршание. Мыши нагло бегали по лицам и настойчиво лезли внутрь теплых спальников. Апогеем стало мое пробуждение: сквозь липкий сон я почувствовал тянущую боль. Открыв глаза, я понял, что какая-то особо осмелевшая мышь сидит у меня на руке и методично грызет мой ноготь. Ощущение вызывало дикую смесь брезгливости и злости.
Но вскакивать и разбираться с грызунами не было сил. А стоило бы обратить внимание на другое — на нашу печку. Сосна горит жарко, но дымит нещадно. Ночью кто-то, подкидывая дрова в полудреме, не до конца закрыл дверцу.
Утро началось с гомерического хохота. Проснувшись, мы посмотрели друг на друга и поняли, что все без исключения стали абсолютно черными. Густой, жирный слой въедливой сажи покрывал лица, руки и одежду. Мы походили на отряд шахтеров, только что поднявшихся из забоя.
Выбравшись на свет божий и оттерев лица, мы обнаружили приятный сюрприз. Парни из другой смены уже натянули между деревьями плотный брезент и соорудили из толстых пней массивный стол. У нас появилась походная кухня.
И именно там нас ждал праздник. Утром кто-то заметил на реке местных рыбаков. Работы в округе не было, предприятия стояли, и люди выживали речным промыслом. Узнав нас, они продали часть своего свежего улова: здоровенных толстолобиков, диких сазанов и карпов.
Толстолобик — рыба пресная, отдающая тиной. Но карпы и сазаны пошли в дело моментально. Парни крупно их нарезали, обваляли в муке с солью и перцем и бросили на шипящую маслом сковороду прямо над костром. Никаких изысков. Но эта хрустящая корочка, нежное белое мясо и аромат дымка... После ночи в саже с мышами это было безумно вкусно.
Мы сидели за деревянным столом, ели горячую рыбу, и на мгновение казалось, что всё вокруг — просто затянувшийся дикий поход.
Но война никуда не ушла. Завтрак прервался сухим, резким свистом. По позициям соседей начал методично работать вражеский миномет. Обстрел был точным и очень неприятным. Стало жизненно необходимо понять, откуда именно он бьет.
Командир батальона отдал приказ, и наша короткая передышка закончилась. Нам предстояла первая настоящая полевая разведка.
Часть IV. Линия.
Глава 8. Секрет и призраки во тьме.
К этому времени война уже начала стирать наши прошлые гражданские имена, заменяя их короткими, хлёсткими позывными. Мой напарник стал Джазом, а я выбрал себе имя Спартак.
В самом начале пути это казалось просто забавной данью мирной жизни — с детства я болел за эту футбольную команду. Но сейчас, пропущенный через сито тяжелых событий, этот позывной заиграл для меня совершенно иными красками. В нем проснулась древняя история: непримиримая воинственность и глухое несогласие, вызов раба, брошенный империи. Позывной перерос меня прежнего.
Но в тот вечер мы не думали о высоких материях. Мы думали о задаче. Нам нужно было вычислить тот самый кочующий миномет.
Выход в «секрет» — замаскированный пункт наблюдения — был запланирован на шесть вечера. Мы с Джазом выдвинулись заранее. На дворе стоял 2023 год. Удивительно, как быстро на войне меняются эпохи. Тогда небо еще в основном принадлежало птицам, а не жужжащему пластику. Той тотальной, парализующей угрозы от FPV-дронов, которая сейчас выкашивает всё живое, на нашем направлении еще не было. Мы шли по открытой местности, не вжимая голову в плечи каждую секунду.
Наша группа состояла из двух человек с походными рюкзаками и одной плащ-палаткой на двоих. Пятью минутами ранее параллельным маршрутом вышла еще одна двойка. Нас вел огромный, почти мальчишеский энтузиазм.
Мы двигались по раскисшей грунтовой дороге, по краям которой жались друг к другу редкие, насквозь просвечивающиеся деревья колючей акации. Стараясь идти след в след, мы сливались с надвигающимися сумерками. Темнеет на юге стремительно: словно кто-то просто накидывает на землю плотное серое одеяло.
Жестких координат не было — мы импровизировали на ходу. Парни, ушедшие раньше, выбрали для наблюдения господствующую высоту и расположились прямо у местной водонапорной башни. Боже, как же нам тогда не хватало опыта! Сейчас ни один вменяемый боец даже близко не подошел бы к такому очевидному, давно пристрелянному артиллерией ориентиру.
Наш выбор пал на руины. Здание было снесено взрывами практически под ноль, но в этом хаосе битого кирпича чудом уцелели четыре узкие стены, образуя идеальную каменную коробку. Передняя стена давала отличную защиту, а густые кусты — естественную маскировку. Накинув на ветки армейскую плащ-палатку, мы замерли.
Специальной оптики у нас не было. Нужны были только чуткие уши и внимательные глаза, чтобы вовремя заметить вспышку в темноте.
Потянулись долгие часы ожидания. Холодная ночь брала свое, медленно забираясь под форму. Примерно в десять вечера тишину разорвал звук. Он был странным, инородным для этого мертвого поля. Затарахтел тяжелый мотор. Джаз, разбиравшийся в технике с закрытыми глазами, сразу определил: тяжелый мотоцикл, скорее всего старый советский «Днепр».
«Ну, мотоцикл и мотоцикл», — подумал я. Но спустя несколько минут ночную тьму вспорол первый выстрел.
Мы впились глазами в горизонт. И тут пришло ледяное осознание: по траектории полета мина ушла не в сторону противника. Она летела ровно туда, откуда мы пришли. Били по нашим тылам.
Раздалось четыре глухих выхода. Спустя мгновения тяжелый гул заведенного мотоцикла удалился в сторону соседней просеки и растворился во тьме. Мы переглянулись. Задача выполнена, тактика кочующего миномета-байкера срисована.
Идиллию нарушил противный, зудящий звук с неба. «Мавик».
Мы резко сдернули с кустов плащ-палатку. Оставаться в открытой коробке стен было нельзя. Забежав за руины, мы нырнули в глубокую воронку от снаряда. Бросив на сырую землю сидушки и накрывшись с головой тканью, чтобы спрятать тепло наших тел от тепловизора, мы превратились в слух.
Дрон ушел стороной. Джаз закурил в рукав. Холод становился невыносимым, пробирая до самых костей. И вдруг со стороны руин скользнула тень.
Я ее даже не заметил, но Джаз напрягся как струна. Наведя ствол автомата в черноту, мой напарник не придумал ничего лучше, чем набрать в грудь побольше воздуха и гаркнуть на все спящее поле: — Стой! Кто идет?! Пароль!
Мое сердце просто остановилось и рухнуло куда-то в берцы. Во-первых, мы в «секрете». Орать в голос — это конец маскировке. Во-вторых... пароль, который так грозно требовал Джаз, не знал даже я! Его просто не существовало в природе для нашего выхода.
Из темноты никто не ответил. Тени не было.
Мы лежали на дне воронки, и тут меня прорвало. Это была чистая, незамутненная истерика. Я начал смеяться, судорожно зажимая рот рукавом бушлата. Я давился этим смехом, из глаз текли слезы, живот сводило судорогой. Джаз смотрел на меня как на сумасшедшего. — Брат... к нам теперь точно никто не придет. Никогда, — прохрипел я, чуть успокоившись. — Это почему еще? — обиженно зашептал он. — Да потому что твой пароль не знаю даже я! А если бы там кто-то и шел, он бы просто помер от разрыва сердца, когда из пустой ямы на него так рявкнули!
Но шутки шутками, а точка была раскрыта нашим же криком. Пора было сниматься. Ночь стала абсолютно глухой — «выколи глаз». Светить фонарями мы не рискнули и пошли по памяти. И тут мозг начал играть в злые игры. Спустя десять минут ходьбы вслепую, наткнувшись на какую-то разбитую развилку, я тихо спросил: — Слушай... а мы вообще туда идем? Тишину разорвал смущенный шепот моего товарища: — Зачем?! Зачем ты мне это сказал?! Компас в его голове мгновенно сломался, и мы осознали, что стоим посреди ночного поля и понятия не имеем, где находимся.
Каким-то чудом мы выбрели к позициям соседнего подразделения нашего батальона. Нас напоили горячим чаем, дали угол у гудящей печки, и мы провалились в тяжелый сон.
Утром, вернувшись на базу, мы доложили обстановку замкомвзвода. Нас отправили отсыпаться, но сон снова был недолгим. Кто-то потряс меня за плечо: — Спартак, вставай. Вас с Джазом комбат вызывает. В штаб.
Штаб тогда представлял собой глубокий, сырой блиндаж в несколько накатов. Внутри было тесно и темно, пахло землей и мазутом от печки. На грубо сколоченном столе лежала истертая карта, освещенная тусклым светом фонаря. — Ну что, рассказчики. Докладывайте, где вы что видели и слышали, — сказал комбат.
Мы выдали всё как на духу. Я ткнул пальцем в карту. Офицеры переглянулись. Комбат хмыкнул: — Оказалось, не зря сходили. Действительно, именно в это время происходил обстрел позиций наших соседей. Молодцы. Хорошая работа.
Окрыленные, мы вышли из штаба. И тут я впервые на войне столкнулся с тем, что называют «мнением толпы». Вокруг нас собрались парни. Новости на передовой разлетаются быстро. — Да ладно вам, — усмехнулся кто-то. — Какой еще мотоцикл с минометом? Вы что, сказок начитались? Это наши били! Я сам слышал выходы. Наша артиллерия накладывала по тому берегу. А вы со страху всё перепутали.
Я почувствовал, как внутри закипает привычная, колючая злость. В памяти вдруг всплыл выпускной вечер в школе. У нас была традиция выдавать медали с номинациями. Классный руководитель тогда вручила мне медаль «Мистер Независимость» или «Мистер самостоятельность», хоть убей - не помню. Она знала, о чем говорит. Всю жизнь кто-то пытался заставить меня сомневаться в том, что я вижу своими глазами.
И я переругался тогда со всеми. Я стоял на своем до хрипоты. Я знал, что видел вспышки, слышал этот чертов «Днепр», и комбат это подтвердил. Я не умел гнуться под мнение большинства.
Война учит многому, но она не меняет сути человека. Она лишь обостряет то, что в тебе уже было. И моя независимость здесь, в этих южных лесах, заиграла совсем другими красками.
Глава 9. Белая твердыня.
Наконец-то выспавшись после нервного доклада комбату, мы с ясной головой оглядели наше жилище. И поняли одну простую вещь: мы до зубного скрежета, до крайности устали ночевать в этом мышином царстве. Низкий потолок, в который ты постоянно упираешься макушкой, вечная въедливая копоть от буржуйки и наглые грызуны, лезущие в спальники — всё это выматывало не меньше, чем ночные дозоры.
Было принято единственно верное решение. К приезду парней из первой смены, которые должны были нас менять, мы обязаны выкопать новый блиндаж. Широкий, глубокий, с нормальными тяжелыми накатами. Настоящий подземный дом, а не эту временную нору под крышей от рыбацкой беседки.
Утром, полные энтузиазма, мы наметили квадрат чуть поодаль от нашего текущего спального места и с размаху вонзили лопаты в землю. И после первого же броска поняли, почему наши предшественники выбрали такую скромную глубину для своего укрытия.
Это было фиаско лопатных войск. Оказалось, что залив реки, по берегу которого мы стояли — это бывший промышленный карьер.
Под тонким, обманчивым слоем грунта лежал монолит. Это было нечто среднее между спрессованным камнем и плотной известняковой породой — ослепительно белое, сходящее ровными тяжелыми плитами и дьявольски твердое. Лопаты просто отскакивали от него с глухим звоном, отбивая руки вибрацией через черенок. Копать это было физически невозможно.
В бой вступила тяжелая артиллерия. Мы взяли в руки кирки.
И начался наш бесконечный, изматывающий День сурка. Мы вставали ранним утром и монотонно, удар за ударом, вгрызались в эту белую породу. Мы долбили камень до седьмого пота, сменяя друг друга, когда руки уже отказывались держать рукоять. А ночью заступали на дежурство в секреты, вглядываясь в черноту леса. И так по кругу, каждый день. Мышцы гудели, ладони покрылись сорванными кровавыми мозолями, форма пропиталась белой едкой пылью, но блиндаж медленно, сантиметр за сантиметром, уходил вглубь.
Ко всей этой чудовищной физической усталости добавлялась еще одна проблема, давящая на психику тяжелым прессом — абсолютный информационный вакуум.
Связи на наших позициях не было. Никакой. Мы были отрезаны от большого мира глухой стеной радиомолчания. Для родных мы просто исчезли с радаров на недели.
И тут кто-то из парней принес благую весть: говорят, где-то метрах в восьмистах от нас есть высокая сопка. И если на нее забраться, то, если повезет с ветром и погодой, можно поймать слабенькую, скачущую «палочку» сети.
В первый же перерыв между долбежкой камня мы с товарищем сорвались с места.
Сложно передать словами то чувство, когда ты стоишь на открытом пронизывающем ветру на этой сопке, поднимаешь телефон над головой, словно антенну, и смотришь на экран, затаив дыхание. И вдруг — есть контакт. Еле живая, мигающая полоска связи.
Облегчение, которое накатывает в ту секунду, когда статус твоих сообщений меняется на «Доставлено», невозможно описать. Твои короткие СМС — «Жив, здоров, всё хорошо, не волнуйтесь» — наконец-то улетели туда, где их ждут больше всего на свете. В этот момент ты физически выдыхаешь. Ты больше не сжимаешься от мысли, что твоя семья сходит с ума от неизвестности. Ради этих нескольких байтов информации стоило лезть на любую возвышенность под прицелом всех дронов мира.
Так, в тяжелом, первобытном труде и редких вылазках за связью, наши дни на этом рубеже подошли к концу.
Мы сделали это. Новый блиндаж был вырыт. Глубокий, надежный, просторный. Мы перекрыли его толстыми бревнами в несколько накатов, установили и грамотно вывели трубу от печки, а холодные земляные стены наскоро обшили блестящими военными одеялами из фольги — чтобы они отражали и сохраняли тепло внутри. Это был настоящий шедевр окопного зодчества.
Наша смена прибыла вовремя, минута в минуту. Мы крепко обнялись с парнями, передали позиции, вкратце рассказали о кочующем минометчике, Мавиках и с гордостью передали по наследству наш новенький, сияющий фольгой блиндаж.
А затем мы загрузились в машину и отправились домой.
Как же странно и сюрреалистично на войне трансформируется это слово — «дом». Теперь мы называли так тот самый брошенный деревенский дом в тылу, откуда уезжали на позиции две недели назад.
По дороге мы слушали музыку. Из хрипящих динамиков играло что-то простое, ритмичное, и на душе было невероятно, пронзительно тепло. Мы выжили. Мы отработали свою первую полноценную смену. Мы едем отдыхать.
По прибытии нас встретила суета мирного быта, о котором мы мечтали все эти дни, дробя камень кирками. Сразу же выстроилась гигантская очередь в импровизированную душевую. Парни занимали очередь к старенькой стиральной машинке, скидывая пропахшую дымом, потом и белой карьерной пылью форму. Кто-то уже суетился у плиты, заваривая крепкий, ароматный кофе.
Жизнь снова стала немного легче. Сидя с кружкой горячего кофе и слушая шум воды за стенкой, ты понимаешь всю абсолютную относительность человеческого счастья. Настоящая, струящаяся по телу теплая вода — это величайший дар. И никакие ледяные влажные салфетки, которыми мы спасались в лесу, никогда её не заменят.
Первая смена закончилась. Мы сделали долгий, спокойный выдох. Впереди нас ждала неизвестность, но в этот конкретный вечер мы были просто счастливы.
Глава 10. Театр абсурда.
У войны очень специфическое, черное чувство юмора. Иногда она сжимает тебя в ледяной кулак, заставляя сутками вгрызаться киркой в карьер под вой сирен, а иногда — подкидывает сюжеты, достойные пера самых безумных комедиографов. За одни сутки мы успели прикоснуться к величию человеческого гения, устроить гастрономический праздник и стать зрителями абсолютно сюрреалистического спектакля.
Утро после возвращения в наш тыловой «дом» началось с осознания донельзя прозаичной проблемы. Мы оказались в финансовом вакууме. Наличные деньги закончились от слова «совсем», а банковские карточки в то время и в том месте превратились в бесполезные куски пластика. Терминалы молчали, связи для транзакций не было. Нам нужно было на что-то жить и что-то есть, помимо приевшихся сухпайков.
Было решено снаряжать экспедицию в ближайший крупный город — город энергетиков. Дорога туда была напряженной, но настоящим квестом оказался поиск работающего банкомата. Опросив местных, мы выяснили: единственный шанс снять «наличку» — ехать на территорию самой электростанции.
Когда мы подъехали к ней, я на мгновение забыл, зачем мы здесь. Это была самая крупная атомная электростанция в Европе. Исполинская, фантастическая махина из бетона, стали и гудящих проводов. Градирни уходили в серое небо, словно башни инопланетного корабля, приземлившегося посреди степи.
Ты стоишь там, в грязном камуфляже, с потертым автоматом на плече, смотришь на это чудо инженерной мысли, способное питать целые страны, и чувствуешь себя песчинкой. Поразительный диссонанс: человечество научилось расщеплять атом, строить такие циклопические сооружения, но при этом мы до сих пор сидим в земляных норах и методично пытаемся уничтожить друг друга.
Сняв заветные купюры под тяжелый гул трансформаторов, мы отправились на местный рынок. После недель консервов запахи свежего хлеба и сырого мяса казались миражом. Мы дорвались: накупили овощей, зелени и отличных, мясистых свиных ребер.
Вечером я вызвался быть шеф-поваром. В памяти еще хранился козырный рецепт из прошлой жизни — ребрышки в медово-барбекюшном соусе. Развел во дворе крепкий костер, дождался седых, пышущих жаром углей. Щедро натер мясо смесью перцев и крупной соли, плотно запеленал в фольгу и бросил на жар. А в финале, обжигая пальцы, снял серебристую обертку и густо обмазал нежнейшее, отходящее от кости мясо медовой заправкой. Сахар карамелизовался, покрывая ребра хрустящей, сладковато-дымной корочкой.
Ужин был фантастическим. Мы сидели в тишине, пачкая пальцы в липком соусе, и на полчаса война просто перестала существовать. Был только вкус дома и сытое солдатское братство.
Но солнце село, и на город опустился комендантский час. Расслабляться было рано.
На ночное дежурство я заступил с парнем по позывному Слон — надежным мужиком, с которым не страшно ни в разведку, ни в дозор. Улицы вымерли. Любое движение после заката воспринималось как угроза. Мы стояли в тенях, вслушиваясь в шорохи.
Вдруг из темноты вынырнула фигура. Нетвердой, зигзагообразной походкой прямо на нас шла глубоко нетрезвая женщина. В ее глазах не было ни страха, ни понимания происходящего. Поднимать шум и оформлять задержание не хотелось. Мы тихо, но жестко велели ей идти домой спать. Она что-то невнятно пробормотала и растворилась в ночи. Мы думали, инцидент исчерпан.
Как же мы ошибались.
Примерно через час рация ожила сухим треском. На связи был комбат. Поступила крайне неприятная задача: срочно забрать бойца из нашего же батальона. Парень сорвался. Война ломает людей по-разному, и этот боец нашел забвение на самом дне: он не просто напился до беспамятства, но и наелся каких-то таблеток, вызывающих тяжелейшие галлюцинации.
Когда его привезли на точку, зрелище было жалким и жутким. Глаза стеклянные, речь — бредовый, агрессивный поток сознания. Оставлять его в доме с остальными было опасно. Во дворе находился старый, капитальный хозяйский погреб с тяжелой деревянной крышкой. Идеальный карцер для буйных. Туда мы его и спустили, задвинув засов.
Не успели мы закрыть погреб, как из темноты улицы, спотыкаясь и рыдая, выбежала та самая пьяная женщина. Она бросилась к нам с воплями, достойными шекспировских трагедий: — Я его люблю! Пустите меня к нему! Что вы с ним сделали?!
Мы со Слоном выпали в осадок. Откуда она его знает? Что за безумная романтика на фоне комендантского часа и химических трипов? Отпускать ее было нельзя — подняла бы на уши всю улицу. Спускать к безумному «Ромео» — тем более. Пришлось запереть ее в капитальном кирпичном гараже на территории двора.
Мы пошли курить, пытаясь переварить этот дурдом. И тут товарищ в погребе вышел на пик своего медикаментозного трипа. Из сырой темноты картофельной ямы сквозь тяжелые доски раздался богатырский, истеричный рев: — Разведка — хедка!! Комбат — хят!! Эй вы, там, наверху! Подходите по одному! Если тут есть мужчины, спускайтесь! Сейчас я вам покажу, кто тут настоящая разведка!
Это было настолько нелепо, что мы со Слоном просто согнулись пополам. Человек, запертый в яме с соленьями, воюющий с собственными демонами, бросал вызов всему батальону.
Апофеозом стало утро. Гараж, где мы заперли нашу нетрезвую «Джульетту», оказался пуст. Замок был цел, окна закрыты. Как она испарилась из капитального строения, так и осталось для нас величайшей загадкой этой войны.
Мы пошли открывать погреб. Откинув тяжелую крышку, посветили фонарем вниз. Куда делся тот разъяренный лев, вызывавший нас на рукопашную? На свет, щурясь и поеживаясь от холода, неловко вылезал бледный, глубоко похмельный и до смерти перепуганный парень. Ему было невыносимо стыдно. У него тряслись руки, он прятал глаза и бесконечно извинялся, божась, что ничего не помнит. Сдавать его командованию мы не стали — ломать парню жизнь официальным рапортом за одну ошибку не хотелось. Провели жесткую беседу и отправили умываться.
Но этот утренний стыд и запах перегара заставили меня задуматься о другой, невидимой стороне нашей окопной жизни. О настоящей гадости этой войны, о которой не пишут в новостях.
В прошлой, мирной жизни я никогда не курил. Я ровно дышал к табаку. Но здесь я приобрел дурацкую, липкую зависимость. Бич современных блиндажей — это не вши и не сырость. Это электронные сигареты и энергетики.
Энергетики здесь — наше главное горючее. Когда ты спишь урывками в ледяной норе, а организм истощен долбежкой камня, обычный кофе не работает. Чтобы мозг смог анализировать тени в тепловизоре на ночном дежурстве, ты открываешь банку химии. Батареи пустых жестянок скапливаются быстрее, чем стреляные гильзы. Ты берешь у организма в долг под огромный процент, понимая, что по счетам придется платить здоровьем.
А вторая беда — вейпы. У них есть железобетонные тактические преимущества: они не пахнут на десятки метров, как табак, не демаскируют огоньком в тепловизор, а дозу никотина ты получаешь за секунду.
И возникает чудовищный контраст. Сидит взрослый, суровый мужик. В грязном камуфляже, в тяжелом бронежилете, с автоматом. Он только что уцелел после прилета мин. И этот мужик судорожно затягивается куском яркого пластика, выдыхая пар со вкусом «ледяного арбуза» или «черничного тумана».
Это выглядит комично, но это наша реальность. Способ на секунду отвлечься, сбить адреналиновый мандраж. Парадокс в том, что мы прикладываем титанические усилия, чтобы выжить: вгрызаемся в камень, учимся слышать дроны. И при этом сами методично, день за днем, убиваем себя химическими банками и пластиковыми дудками.
Война ломает людей по-разному. Кого-то страхом, кого-то алкоголем в погребе. А кого-то — тихо, незаметно, со вкусом химических ягод и лошадиной дозы таурина.
Продолжение следует….