– Лариса, ты опять ничего не бери, у нас всё своё, – крикнул с веранды мой муж, увидев, как к калитке идёт его сестра с маленькой сумочкой на плече.
Я как раз вытаскивала из духовки противень с пирожками. На плите уже булькал борщ, в холодильнике стояла миска маринованного мяса, а в раковине лежали огурцы для салата. Было одиннадцать утра, суббота. И я уже третий час крутилась по кухне.
Лариса вошла на участок, как к себе. На ней были белые кроссовки, яркая ветровка, губы накрашены, ногти длинные, малиновые. Для дачи, конечно, самое то.
– Ой, Наташа, как у вас вкусно пахнет! – сказала она и тут же повернулась к брату. – Серёж, ну ты счастливчик. Тебя тут балуют.
Серёжа рассмеялся. А я поставила противень на стол и подумала: балуют не его. Балуют всех, кто считает наш дом бесплатной базой отдыха.
Мы с мужем купили дачу девять лет назад, в две тысячи семнадцатом. Домик старый, участок шесть соток, зато яблони, смородина, теплица. Я в эту землю вросла за эти годы. Весной рассада, летом прополка, полив, закрутки, осенью уборка. Серёжа помогает, не спорю. Копает, чинит, носит тяжёлое. Но кухня, грядки, заготовки, постели, полотенца, стирка после гостей – это всё на мне.
А Лариса зачастила к нам два года назад. Сначала раз в месяц. Потом – почти каждые выходные. Иногда одна. Иногда с дочкой. Иногда ещё и с подругой «на часок». И всегда с пустыми руками. Ни пачки чая, ни килограмма сахара, ни детям яблока. Зато аппетит – прекрасный, настроение – отпускное, и фраза одна и та же:
– Ну что, чем сегодня нас кормить будете?
Нас.
Как будто я тут заведующая столовой.
Сначала я молчала. Ну сестра мужа. Родня. Не чужой человек. И потом, нас так воспитывали: гость в дом – бог в дом. Только бог, если честно, хоть иногда приносит с собой конфеты. А моя золовка приносила только пластиковый контейнер, в который потом складывала «немножко с собой».
Я это «немножко» тоже считала. Привычка у меня такая. За одно лето она увезла шесть банок клубничного варенья, четыре банки лечо, три пакета огурцов, две курицы-гриль «детям на ужин» и почти целый таз малины, который я собирала утром в жару. «У тебя же много», – говорила она. У меня много. А спина одна.
В тот июньский день всё было как обычно. Лариса прошлась по участку, сорвала с куста самую крупную клубнику, даже не спросив. Села в шезлонг под яблоней. Открыла телефон.
– Наташ, а кофе будет?
Я посмотрела на неё с крыльца. Потом на её белые кроссовки. Потом на свои руки – в муке, с порезом на пальце после банки.
– Будет, – сказала я.
И пошла варить. А внутри уже копилось. Не злость даже. Какая-то усталость, густая, липкая. От того, что мои субботы превратились не в отдых, а в обслуживание.
Через неделю она приехала опять.
Без звонка. В двенадцать дня. Когда я полола морковь, а Серёжа чинил кран у летнего душа.
Я услышала, как хлопнула калитка, и Ларисин голос тут же поплыл по участку:
– Ой, а я мимо ехала! Думаю, дай заскочу. У вас же всегда хорошо!
Это «у вас же всегда хорошо» я уже ненавидела. Потому что за этим «хорошо» стояли мои пять часов на кухне и два часа с тяпкой.
Она подошла ко мне прямо к грядке, посмотрела вниз и сморщила нос.
– Наташ, ты всё копаешься? Я бы не смогла. У меня от земли руки сохнут.
Я выпрямилась. Спина тут же заныла.
– А я смогла, – ответила я. – И клубника сама себя не прополола.
– Ну это да, – легко сказала она. – Слушай, а шашлык сегодня будет? Я Лизку к вечеру привезу.
Не «можно ли». Не «не поздно ли». Уже решила.
Серёжа, конечно, ничего в этом не видел. Для него Лариса была младшей сестрой, которую он в детстве в школу водил. Он её жалел. Она развелась пять лет назад, жила одна, дочь уже взрослая, денег вечно не хватало. Но не хватало денег – это одно. А не хватало совести – другое.
В тот вечер я нажарила мясо, нарезала овощи, вынесла компот, поставила пирог. Лариса ела, нахваливала и между делом рассказывала, как дорого всё стало в магазинах.
– Помидоры по триста! Ты представляешь? Хорошо вам, у вас своё.
У нас своё. Конечно. Само выросло. Само полилось. Само подвязалось. Само от фитофторы спаслось.
Потом она пошла по участку с пакетом и стала собирать.
– Наташ, я немного укропа возьму. И луку. Ой, а кабачок какой хороший! Ты же всё равно не съешь.
Я смотрела и молчала. Серёжа сидел с ней на веранде, вспоминал детство, смеялся. А я стояла у теплицы и чувствовала, как у меня сводит челюсть.
Вечером, когда она уехала, я открыла холодильник и увидела, что половины пирога нет. Не на столе. Завёрнут с собой. И миски с шашлыком тоже почти пустые.
– Серёж, – позвала я.
Он вошёл на кухню, уже сонный, довольный. – Что?
– Ты замечаешь, что твоя сестра приезжает к нам отдыхать, как в пансионат?
Он нахмурился.
– Наташ, ну что ты начинаешь? Она же родная. И ей тяжело одной.
– А мне легко? Я с утра готовлю, полю, потом ещё убираю после неё. Она хоть раз что-то привезла? Хоть раз спросила, нужна ли помощь?
– Ну такая она. Не приучена.
– А я при чём? Почему я должна за её «не приучена» платить своими выходными?
Он замолчал. И я поняла: опять будет то же самое. Я говорю, он защищает. Не зло, не грубо. Просто по привычке. Потому что сестра.
Но что-то во мне уже дошло до края.
В июле Лариса поставила рекорд. Приехала три выходных подряд.
В первую субботу – «подышать воздухом».
Во вторую – «Лизе на природу захотелось».
В третью – просто так. Потому что жара в городе.
За эти три выходных я приготовила:
два казана плова,
одиннадцать шампуров шашлыка,
три салата,
два пирога,
пятнадцать литров компота.
А ещё постирала четыре комплекта полотенец, перемыла гору посуды и два раза меняла постель в гостевой комнате, потому что Лариса вдруг начала оставаться с ночёвкой. «Ну что нам по темноте ехать».
Я однажды села и посчитала. За полтора месяца её «невинных заездов» мы потратили на продукты для этих посиделок около двенадцати тысяч. Для нас, пенсионеров почти-почти, это деньги. Я ещё работала в библиотеке на полставки, Серёжа был электромонтёром до пенсии, сейчас подрабатывал. Мы не бедствовали, но и не шиковали.
Лариса же умела говорить так, будто это мы должны быть благодарны за её присутствие.
– Ой, у вас так уютно. Я уезжаю от вас как после санатория.
А я после её отъезда чувствовала себя, как после разгрузки вагона.
Последней каплей стал арбуз.
Звучит смешно, я понимаю. Но так часто и бывает: не большое ломает, а мелочь.
Я стояла у летней кухни, резала арбуз для всех. Жара была под тридцать. Сок стекал по доске, лип к пальцам. Лариса сидела под навесом и говорила по телефону с подругой.
– Да у брата на даче. Конечно, кормят. Тут Наташка хозяйственная, всё как в ресторане.
Наташка.
Не Наталья. Не невестка. Не хозяйка. Наташка, которая всё как в ресторане.
И тут же она, не положив трубку, махнула мне рукой:
– Только мне без косточек кусок выбери!
Я даже нож опустила.
Без косточек.
В этот момент я посмотрела на её ноги. Они были вытянуты на соседний стул. Белые кроссовки чистые. Ни пылинки. А у меня ногти чёрные от земли, майка мокрая, поясница горит.
Я отнесла арбуз. Поставила миску на стол. И очень спокойно сказала:
– Лариса, в следующие выходные приезжай пораньше. Поможешь мне.
Она даже не поняла сначала.
– В смысле?
– В прямом. У меня картошка окучена только наполовину. Смородину надо собрать – три куста. Огурцы подвязать в теплице. И чеснок выкопать, пока не перезрел. Работы часа на четыре, если вдвоём.
Она засмеялась. Решила, что это шутка.
– Ой, Наташ, ну ты даёшь. Я в этом вообще ничего не понимаю.
– Научишься. Я тоже не родилась с тяпкой в руках.
Серёжа поднял голову от тарелки. Посмотрел сначала на меня, потом на сестру. И промолчал.
Лариса отложила телефон.
– Нет, я приезжаю отдыхать вообще-то.
– А я, получается, нет?
Повисла тишина. Настоящая, густая. Даже Лиза перестала жевать.
Я села напротив Ларисы и повторила уже мягче:
– Ты приезжаешь почти каждые выходные. Ешь, берёшь овощи, остаёшься ночевать. Если ты семья, а не гость на один час, значит, и помощь должна быть семейная. В следующие выходные дам тебе перчатки.
Лариса посмотрела на Серёжу.
– Ты слышишь вообще, как она со мной разговаривает?
Он кашлянул.
– Лар, ну… Наташа права. Работы много.
Вот этого она не ожидала. Ни я, честно говоря, тоже.
Лицо у неё сразу изменилось. Как будто захлопнулась какая-то внутренняя створка.
– Понятно, – сказала она. – Значит, я вам в тягость.
Вот оно. Любимый приём. Не «может, и правда помочь». А сразу обида, драма, поза.
– Не в тягость, – ответила я. – Но бесплатной дачной турбазой мы быть больше не можем.
Слово вылетело само. Турбаза.
Лариса резко встала.
– Ну и отдыхайте тут сами со своей картошкой.
Схватила сумку, крикнула дочери: – Лиза, поехали!
И ушла к машине. Даже арбуз не доела. Вот это было по-настоящему удивительно.
После её отъезда Серёжа долго молчал. Потом вышел ко мне в огород. Я уже действительно окучивала картошку – не для воспитательного эффекта, а потому что её и правда надо было окучивать.
Он постоял рядом, взял вторую тяпку.
– Обиделась, – сказал наконец.
– Вижу.
– Ты жёстко.
Я выпрямилась. Спина хрустнула.
– А как надо было? Ещё два года кормить её и складывать ей банки в пакет?
Он помолчал.
– Нет. Наверное, не надо. Просто… она такая с детства. Все за неё делали. Мать жалела. Я жалел.
– А теперь жалею я. Своё время. Свою спину. Свои продукты.
Он кивнул. И начал окучивать соседний ряд.
Честно скажу: мне не было приятно. Ни победы, ни торжества. Только усталость и лёгкий стыд, который всегда приходит, когда наконец говоришь правду. Как будто ты плохая, потому что перестала быть удобной.
Но в следующие выходные Лариса не приехала.
И через неделю – тоже.
И ещё через одну.
Сначала я всё ждала, что она появится, как обычно, в районе обеда, с пустыми руками и сияющим лицом. Калитка скрипнет, и голос поплывёт по участку: «Ой, а что у вас сегодня вкусненького?»
Не скрипнула.
Тишина стояла непривычная. Странная даже. Я поймала себя на том, что впервые за долгое время варю ровно столько супа, сколько нужно нам двоим. Не таз салата, а миску. Не двадцать котлет, а шесть. И никто не спрашивает, можно ли с собой огурчиков.
И, что самое удивительное, суббота вдруг стала похожа на субботу. Я утром поливала грядки, потом мы с Серёжей пили чай на веранде. Потом читала книжку. Книжку! На даче! Днём! Без мысли, что надо срочно нарезать ещё один салат, потому что вот-вот приедут.
Я, кажется, даже моложе себя почувствовала на эти три часа тишины.
В августе позвонила свекровь.
– Наташа, что у вас там с Ларисой случилось?
Ну конечно. Дошло.
– А что она вам сказала?
– Что ты её чуть ли не работать заставляла на даче. Что унизила при ребёнке. И что теперь ей к вам дороги нет.
Я села на лавку у дома. Рядом стояла корзина с огурцами – только что сняла из теплицы. Двадцать три штуки. Красивые, один к одному.
– Мария Павловна, – сказала я, – за это лето Лариса приезжала к нам одиннадцать раз. Одиннадцать. Ни разу ничего не привезла. Ни разу не предложила помощи. Зато увозила овощи, банки, еду. Я один раз попросила помочь собрать смородину и подвязать огурцы. После этого она пропала. Делайте выводы сами.
Свекровь сначала молчала. Потом осторожно спросила:
– И много она увозила?
– Достаточно. Если хотите, я могу перечислить.
– Не надо, – быстро сказала она.
И тут я поняла по её голосу, что она, кажется, не удивлена. То есть знала характер дочери. Просто пока это было удобно мне, никто не вмешивался.
– Наташа, ну она обидчивая.
– А я, значит, железная?
Свекровь вздохнула. Старческий, длинный вздох.
– Ладно. Я с ней поговорю.
Поговорила или нет, не знаю. Но Лариса не объявилась.
Зато в семейном чате стали появляться её тонкие уколы. То картинку с подписью: «Есть люди гостеприимные, а есть с калькулятором в душе». То фразу: «Не каждому дано понять, что семья важнее грядок».
Я читала и сначала злилась. Потом перестала. Потому что если человеку проще считать меня жадной, чем себя неблагодарной, это уже не моя задача.
Правда, Серёже было тяжелее. Он сестру любил. И когда в сентябре у неё был день рождения, он сказал:
– Может, всё-таки съездим поздравим?
Я посмотрела на него и ответила:
– Поезжай. Я не запрещаю. Но делать вид, что ничего не было, я не буду.
Он не поехал. И я увидела, как ему тяжело между двух огней. С одной стороны – сестра. С другой – я. И тут тоже всё было спорно. Кто-то скажет: не надо было ставить мужа в такое положение. А кто-то скажет: давно пора было.
Осенью Лариса объявилась сама. Не приехала – написала.
«Наташа, привет. У тебя нет лишних банок аджики? Лиза очень любит твою».
Я прочитала это сообщение три раза. И даже рассмеялась. Не зло. Просто от абсурда.
Три месяца тишины. Ни «как дела», ни «прости, если что». Сразу к аджике.
Я показала Серёже. Он посмотрел и неожиданно сам сказал:
– Не отвечай.
Но я ответила. Коротко.
«Лишних нет. Всё считано под себя».
Она прочитала. И тут же прислала:
«Ясно».
А потом ещё через минуту:
«Испортила тебя дача».
Вот после этого мне уже совсем стало легко. Потому что правда, видимо, задела её сильнее, чем моя просьба помочь. Если человек считает, что попросить его собрать смородину – это унижение, значит, дело не в смородине.
Следующим летом Лариса приехала один раз. На Троицу. С пакетом пряников и бутылкой кваса.
Я специально это запомнила.
Стояла у калитки неловкая, как школьница. Даже без яркой помады.
– Можно? – спросила.
Вот тут мне стало её даже немного жаль. Но только немного.
– Можно, – ответила я. – Только у нас сегодня без шашлыков. Мы грядки полем.
Она дёрнулась, будто я её уколола. А потом сказала:
– Я на час. И… если что, могу клубнику собрать.
Серёжа, который услышал это с веранды, чуть чашку не выронил.
Я дала ей корзину. И она действительно собирала клубнику. Минут сорок. Неловко, медленно, в городских перчатках, но собирала.
И всё бы, может, пошло на лад. Только потом, уже дома, Серёжа сказал:
– Может, зря мы так тогда резко? Всё-таки сестра.
И вот тут у меня снова всё кольнуло внутри. Потому что стоило ей один раз взять корзину, как с меня уже ожидали полного прощения, будто двух лет использования не было.
– Серёж, – сказала я, – она перестала ездить не потому, что у неё дела появились. А потому, что отдых без обслуживания ей стал неинтересен. Не путай.
Он промолчал. А я подумала: вот в этом и вся проблема женщин моего возраста. Нас с молодости учат терпеть, понимать, уступать, не портить отношения. А потом удивляются, когда в пятьдесят пять у нас от слова «гости» начинает дёргаться глаз.
Прошло уже почти два сезона с той сцены у арбуза.
Лариса теперь приезжает редко. Два-три раза за лето. И почти всегда что-то привозит. То сыр, то ягоды, то хлеб. По огороду помогает неохотно, но если я прямо говорю: «Лариса, собери смородину» – собирает. Правда, лицо делает такое, будто её отправили на лесоповал.
Отношения тёплыми не стали. Нет. Она со мной вежлива, но холодна. Со стороны всё прилично. Но близости уже нет. И, наверное, не будет.
Зато я перестала быть бесплатной кухаркой на собственной даче.
Серёжа с сестрой общается. Иногда ездит к ней в город. Она ему жалуется, что я «стала жёсткая». Может, и стала. А может, просто перестала быть удобной.
Иногда я думаю: может, надо было мягче? Не при всех, не за столом, не так прямо. Отвести в сторону, объяснить, что мне тяжело. Без слова «турбаза». Без этого тона.
А иногда смотрю на свои банки в погребе, на ровные ряды огурцов, на клубнику, которую мы съели сами, а не сложили кому-то в пакет, и понимаю: если бы я тогда промолчала, всё продолжалось бы до сих пор.
Прошёл год. Лариса не ездит к нам каждые выходные. При встрече улыбается через силу. За глаза, я знаю, говорит, что я «зажала родню». Серёжа старается не передавать, но кое-что всё равно доходит.
А на даче у меня стало тихо. И легко дышать.
Скажите честно: я перегнула, когда посадила золовку на огородные работы, чтобы отучить её ездить к нам как в пансионат? Или давно надо было это сделать?