Такси она вызвала сама — ещё в палате, за час до выписки.
Телефон лежал на тумбочке рядом с недопитым компотом. Марина открыла приложение, выбрала машину, нажала «заказать» и положила телефон обратно. Всё. Осталось только одеться и спуститься вниз.
Сын спал в кроватке рядом. Три дня от роду — маленький, сморщенный, с тёмным пушком на голове. Марина смотрела на него и думала, что надо бы порадоваться. Что вот он — живой, здоровый, три двести, всё хорошо. Радость была где-то внутри, она это чувствовала — но поверх неё лежало что-то тяжёлое, серое, как небо за окном палаты.
Ноябрь.
Медсестра помогла вынести вещи из палаты. Марина одела сына — неловко, руки ещё не слушались толком — и взяла на руки. Он не проснулся.
В коридоре другую женщину встречал муж с огромным букетом красных роз и шариками — серебряными, с надписью «Это мальчик». Рядом стояли её родители и его мать, все улыбались, мать мужа плакала. Женщина вышла из палаты — и её сразу обступили, заговорили все разом, потянулись к конверту.
Марина в одиночку прошла мимо.
На выходе она остановилась и посмотрела на парковку. Серые машины, серое небо, голые деревья. Несколько мужчин с цветами топтались у входа, ждали. Одна пожилая пара — бабушка с дедушкой, наверное. Женщина держала шарик, мужчина — пакет с чем-то.
Марину никто не ждал.
Она это знала заранее. Знала с утра, с вечера, с позавчера — с того момента, как поняла, что никто не приедет. Но одно дело — знать. Другое — выйти и увидеть.
Телефон завибрировал. Антон, отец ребёнка, написал: «Поздравляю ещё раз. Как вы?»
Она убрала телефон в карман, не ответив.
Такси пришло через восемь минут. Водитель — пожилой мужчина в клетчатой рубашке — вышел, молча взял сумку и поставил в багажник. Помог открыть дверь. Посмотрел на конверт, на Марину, и ничего не сказал — просто сел за руль.
Ехали молча. За окном тянулись серые улицы, мокрый асфальт, очереди машин на светофорах. Сын спал. Марина держала его на руках и смотрела в окно.
Думала об Антоне.
Они встречались два года. Не жили вместе — он говорил, что пока не готов, что надо ещё осмотреться. Марина ждала и не торопила. Потом узнала, что беременна. Сказала ему вечером, в кафе — помнила, как он взял кружку и долго смотрел в неё.
— Я не готов к этому, — сказал он наконец. — Но ты решай.
— Что значит — решай?
— Ну, это твоё решение. Я поддержу, что бы ты ни выбрала.
Слово «поддержу» она запомнила. Цеплялась за него следующие восемь месяцев, пыталась понять, что именно оно означает. Антон приезжал иногда, спрашивал, как она, привозил однажды апельсины. На УЗИ не поехал — «дела». На курсы для будущих отцов не пошёл — «это не моё». Когда она уехала в роддом — написал: «Удачи, держись».
Мать Марины жила в пригороде. Когда дочь сказала, что беременна и рожает, мать помолчала и произнесла то, что Марина уже ожидала:
— Без мужа решила рожать. Ну что ж. Твой выбор — ты и крутись.
— Мам, это не так просто.
— А кто говорил, что будет просто? Я тебя предупреждала — не связывайся с этим Антоном, он скользкий тип. Ты меня послушала?
Потом, ближе к сроку, мать всё-таки смягчилась — звонила чаще, спрашивала про самочувствие. За два дня до выписки Марина решилась спросить:
— Мам, ты приедешь нас встретить?
Пауза.
— Ну что там встречать, — сказала мать. — Ты не маленькая девочка, сама доедешь. Я лучше потом приеду, когда обустроишься — помогу по-настоящему.
— Хорошо, — сказала Марина.
Положила трубку. Посмотрела в потолок. Сказала себе: ну и ладно. Доеду сама.
Доехала.
Дома было тихо и прохладно — она уезжала в роддом второпях, форточку оставила открытой. На столе стояла кружка с засохшим чаем. В раковине лежала тарелка. На стуле висела куртка.
Марина прошла в комнату, положила сына в кроватку. Он пошевелился, засопел и снова уснул. Она постояла над ним минуту, потом опустилась на пол рядом с кроваткой — прямо на пол, спиной к стене — и просто сидела.
Слёз не было. Она ждала слёз — но их не было. Было тихо, и холодно, и немного звенело в голове от усталости.
Вот и всё.
***
Антон позвонил через три дня.
— Ну как вы? — спросил он бодрым голосом, как будто всё было обычно.
— Нормально.
— Малой как?
— Спит, ест, кричит.
— Ну это правильно. — Он засмеялся. — Слушай, я на этой неделе заеду, ладно? Посмотрю на него.
— Ладно.
Не заехал. Написал в пятницу: «Не получилось, дела. На следующей приеду точно».
На следующей тоже не приехал.
Мать позвонила через неделю — бодро, как ни в чём не бывало, спросила про вес, про кормление, дала несколько советов. Сказала, что приедет «через недельку-другую, как разберётся с делами». Приехала через месяц, пожила три дня, помогла со стиркой и глажкой белья и уехала.
Подруги писали в мессенджер — отправляли сердечки, поздравления, «ты молодец, держись». Одна обещала заехать. Заехала через два месяца — на двадцать минут, с игрушкой.
Марина справлялась. Это было правдой — она справлялась. Вставала ночью, кормила, укачивала, стирала, варила, снова укачивала. Тело работало на автопилоте. Голова тоже — списки, задачи, не забыть, успеть, купить.
А потом, примерно через месяц, силы закончились.
Не сразу — постепенно. Просто в один день она поняла, что встаёт утром и не чувствует ничего. Ни усталости, ни радости — ничего. Смотрит на сына — любит, конечно, любит — но как будто через стекло. Делает всё правильно, всё как надо, а внутри пусто.
Ночами не спала — не потому что сын плакал. Просто лежала и смотрела в потолок. Думала.
Думала про тот день.
Про парковку у роддома. Про серебряные шарики «Это мальчик». Про пожилую пару с пакетом. Про водителя в клетчатой рубашке, который молча взял её сумку.
Она не была обижена на конкретного человека. Ни на Антона, ни на мать, ни на подруг. Каждый из них мог объяснить своё отсутствие — и объяснение было бы логичным. Антон не готов. Мать сказала «сама доедешь». Подруги заняты.
Всё логично. Всё объяснимо.
Просто в один из главных дней её жизни — самых главных, других таких не будет — рядом не оказалось никого. И никому не пришло в голову, что это важно. Что можно было просто приехать и стоять у этих дверей с цветами или без — просто стоять, просто быть рядом.
Однажды ночью сын долго не мог уснуть — капризничал, кряхтел, плакал без видимой причины. Марина ходила с ним по комнате, качала, говорила что-то тихое и бессмысленное. Потом он всё-таки успокоился и уснул у неё на плече — тяжёлый, тёплый, с мокрой от слёз щекой.
Марина остановилась у окна. За окном был спящий город — редкие фонари, пустые улицы, чьи-то окна с жёлтым светом.
Она думала: вот он, этот человек. Три месяца назад его не было, а теперь есть. Спит на моём плече. Никуда не делся и не денется.
Нас двое.
Этого она не думала в тот день у роддома.
Антон написал на следующей неделе — снова обещал заехать. Марина ответила коротко: «Не надо». Он написал снова: «Почему? Я же хочу видеть сына».
Она подумала и ответила: «Пока не приезжай». Он не ответил.
Мать позвонила в выходные, спросила про здоровье. Марина отвечала коротко и ровно. Мать почувствовала что-то в голосе — спросила:
— Ты как вообще?
— Устаю.
— Ну ещё бы. Одна с ребёнком. Я же говорила.
— Говорила, — согласилась Марина.
Разговор закончился.
Она убрала телефон, подошла к кроватке. Сын смотрел в потолок серьёзными тёмными глазами — так смотрят маленькие дети, как будто видят что-то важное, недоступное взрослым.
Марина взяла его на руки.
— Нас двое, — сказала она вслух. Просто так, в тишину.
Он засопел в ответ.
Тот день у роддома она не забудет никогда. Это она знала точно — не потому что хотела помнить, а потому что такие дни не забываются. Они остаются где-то внутри навсегда.
Серая парковка. Чужие шарики. Водитель в клетчатой рубашке.
И такси, которое она вызвала сама.