Представьте - если бы Вы были журналистом, который приехал в Галилею, чтобы описать быт местного населения и случайно оказались здесь за день, до появления здесь Иисуса Христа.
Капернаум, Галилея. Я оказался здесь не ради большой истории, а почти по чистой случайности. После нескольких дней в Тивериаде мне сказали, что если уж и писать о здешней жизни, то не о чиновниках и не о торговцах, а о рыбаках с северного берега: мол, у воды человек быстрее показывает, кто он такой на самом деле. Хозяин постоялого двора в Капернауме махнул рукой в сторону берега и назвал одно имя:
— Пойдите к Симону, сыну Ионы. Он человек неласковый, но настоящий. Если пустит, увидите все как есть.
Так я и оказался еще до рассвета у низкого каменного дома, где пахло дымом, водорослями, сетями и рыбой. Мне открыли не сразу. Во дворе послышались шаги, и на пороге появился хозяин — крепкий, сонный, с тем тяжелым взглядом, какой бывает у людей, привыкших просыпаться затемно. Он посмотрел на меня без всякого гостеприимства, выслушал сбивчивое объяснение и коротко спросил:
— На воду пойдешь?
Я сказал, что ради этого и пришел.
— Тогда не стой в дверях.
Так я познакомился с Симоном, сыном Ионы, рыбаком из Капернаума. У него есть брат Андрей, дом, семья и та сдержанная, почти суровая собранность, которая сразу выдает человека труда. О таких обычно говорят мало, но помнят долго.
— Если не выйдешь ночью, днем продавать будешь не рыбу, а свои сны, — буркнул он, накидывая плащ.
На берегу нас ждали несколько лодок — старые, много раз чиненные, крепко держащиеся только потому, что хозяева не давал им развалиться. Артель из нескольких человек, которые также помогали им на воде, уже готовила лодки к отплытию. Андрей работал рядом молча, спокойно, будто заранее знал все движения брата. Между ними не было лишних слов. Один тянул сеть резко, с нетерпением; другой подхватывал мягче, точнее. Видно было, что они много лет делят не только труд, но и усталость.
На озере в этот час человек кажется меньше, чем на берегу. Темнота, вода и качка быстро отучают от лишней важности. Симон почти не говорил. Только однажды, когда сеть пошла тяжело и лодка накренилась, он оживился, подался вперед всем телом и коротко, почти хищно улыбнулся:
— Есть. День проживем.
Это не было радостью удачи, скорее облегчением человека, который слишком хорошо знает цену пустой ночи.
Когда мы вернулись, небо над берегом уже серело. Рыбу перебрали тут же, у воды, сложили в корзины, заранее оставленные на берегу. Потом пошли к дому. Внутри все было просто и тесно: каменные стены, глиняный пол, очаг, веревки, деревянная посуда, следы той жизни, в которой ничего не бывает лишним.
Женщины в доме хлопотали у огня. Одна из них поставила на стол хлеб и рыбу, и с легкой улыбкой посмотрела на мужчин, когда они обсуждали прошедшую ночь и улов, который им сегодня достался. В этой улыбке одновременно читалось и сочувствие к изнурительному труду, и восхищение добытчиками — в семье сегодня есть прибыток.
Симон сел, опустив плечи, и ел с молчанием. Глядя на него в полумраке дома, можно было легко угадать о трудовой боли в спине, и о той усталости, которая уже становится обычным состоянием тела.
Позже, когда мужчины во дворе чинили сети, Андрей сказал мне тихо, будто по привычке не желая, чтобы брат услышал:
— Он хороший человек. Просто ему трудно. Рыба, дом, снова рыба. Иногда он смотрит на озеро так, будто ждет чего-то.
Я спросил — чего именно.
Андрей слегка улыбнулся и покачал головой:
— Вот этого он, может быть, и сам не знает.
Днем жара прижала Капернаум к земле. Улов забрал торговец ещё утром на рассвете. Симон сидел в тени дома, перебирал веревки, проверял узлы, иногда поднимал глаза на воду. Руки у него были темные, крепкие, как корни старого дерева. Он не походил на человека, который любит говорить о высоком. Но в нем было что-то странно несоразмерное его жизни: будто силы, упрямства и внутреннего жара в нем было больше, чем требовали лодка, сеть и рынок.
К вечеру мы сидели у входа. Озеро стало сначала серым, потом медным. День медленно сходил с воды, и все вокруг — дом, двор, снасти, даже голоса — будто смягчилось.
Долгое время Симон молчал. Потом вдруг спросил:
— Ты много по свету ездил?
Я сказал, что достаточно.
— И везде люди живут одинаково тяжело?
Вопрос был задан без жалобы, почти сухо, но именно этим и задел.
Я ответил, что везде по-разному, но легкой жизни не видел почти нигде.
Он кивнул, будто услышал то, что и так знал. А потом, после паузы, сказал уже тише:
— Все чего-то ждут. Только не все умеют сказать чего именно.
Тогда я ушел, уверенный, что просто сделал заметки о жизни одного галилейского рыбака. Одного из сотен, живущих здесь на берегу Галилейского моря. Симон запомнился мне руками, натруженными от сетей, своей короткой усмешкой и тем особенным взглядом, каким люди озера смотрят туда, где вода сливается с небом.
Спустя много лет, когда я сидел у ног Апостола Петра, жадно слушая его речи, наполненные невероятной духовной силой, за которым шли толпы и чье слово слушали в тишине, он как-то повернул голову и в его глазах мелькнуло что-то знакомое — память зацепилась за этот блеск, но нашла не сразу — я видел это у дверей каменного дома в Капернауме.
И тут я понял, что в тот вечер я записывал не просто жизнь рыбака, а его последний вечер перед встречей с Мессией.