Дождь в Портленде не прекращался уже шестые сутки.
Он лил с серого, будто выстиранного небосвода, тяжелыми косыми струями, которые хлестали в окна спальни и скапливались лужами на подоконниках. Старая рама, еще 70-х годов, пропускала влагу, и Мэгги каждую осень затыкала щели тряпками, но вода все равно находила путь. Где-то в стене капало. Кап. Кап. Кап. Монотонно, как метроном, отсчитывающий время до катастрофы.
Мэгги Ривз сидела на продавленном диване, поджав под себя босые ноги, и смотрела на мигающий курсор.
Черная вертикальная черта пульсировала на чистом листе уже сорок семь минут. Она знала, потому что смотрела на часы в правом нижнем углу экрана. 01:13. 01:14. 01:15. Сорок семь минут без единого слова. Сорок семь минут борьбы с белым листом, который был больше похож на стену.
— Твою мать, — прошептала она и отхлебнула остывший кофе.
Кофе был отвратительным. Она заварила его в шесть вечера, когда еще верила, что вечером будет продуктивной. Сейчас напиток напоминал жидкую грязь с привкусом железа. В кружке плавала кофейная гуща, и Мэгги в который раз подумала, что, возможно, зря не научилась читать кофейную гущу. Может, там было написано «ты умрешь в одиночестве и финансовой пропасти». Сейчас она бы не удивилась. Даже обрадовалась. Хотя бы какая-то определенность.
Она поставила кружку на стопку книг, которая служила ей подставкой, прикроватной тумбой и, в моменты отчаяния, опорой для ног. Стивен Кинг. «Как писать». Рэй Брэдбери. «Дзен в искусстве написания книг». «Справочник по тараканам Орегона» (остался от прошлого жильца, и Мэгги так и не выбросила его — вдруг пригодится). Стопка опасно качнулась, но устояла. Как и сама Мэгги. Пока устояла.
На экране ноутбука было напечатано ровно три слова:
«Она проснулась от…»
Дальше — пустота. Бесконечная белая пустота, в которой Мэгги тонула уже четвертую неделю.
Она провела рукой по лицу. Кожа была сухой, под глазами залегли фиолетовые тени. В свои двадцать девять она выглядела на тридцать пять, когда не спала больше двух ночей подряд. А она не спала. Уже давно.
Мэгги Ривз была невысокой — пять футов три дюйма, — с пепельными волосами, которые она красила в черный уже пять лет, но корни предательски отрастали, выдавая натуральный, скучный, мышиный цвет. Ее лицо было острым, с высокими скулами и тонкими губами, которые в покое складывались в выражение вечной неудовлетворенности. Она носила старые джинсы, выцветшие футболки с логотипами метал-групп и домашние вязаные носки, потому что в ее квартире всегда было холодно. Даже летом. Даже в июле.
Она была автором хорроров. Четыре книги. Все тонкие, как лезвия. Все о темных углах, о том, что прячется под кроватью, о голосах в вентиляции. Ни одна не сделала ее богатой. Ни одна не сделала ее знаменитой. Но она хотя бы могла сказать, что она — писательница.
Раньше могла.
Сейчас она даже не знала, кем была.
— Ты никуда не годишься, — сказала она сама себе. Голос прозвучал хрипло, будто она не пользовалась им несколько дней. Впрочем, так и было. — Совсем. Никуда. Не годишься.
Это была не кокетливая жалоба писателя на музу, не романтизированный творческий кризис, который можно было продать в Инстаграме за подписью «#писательскиебудни». Это была констатация факта.
Цифры на банковском счете: 412 долларов и 33 цента.
Аренда этой развалюхи в Портленде: 1400 долларов.
Счет за электричество: 89 долларов.
Долг за интернет: 45 долларов.
Аванс от издательства «Кровавая линия»: 20 000 долларов, полученные восемь месяцев назад.
Срок сдачи рукописи: через месяц.
Готово: три слова.
Она выдохнула. Дым от электронной сигареты повис в воздухе, подсвеченный тусклым светом лампы. Обычные сигареты кончились вчера, и Мэгги чувствовала себя загнанной в угол без привычного ритуала: щелчок зажигалки, первый горький вдох, выдох в потолок. Электронная — это не то. Это суррогат. Как ее жизнь в последнее время.
Мистер Харрис. Джеймс Харрис. Ее редактор уже три года.
Ей вспомнился их первый разговор. Она тогда только подписала контракт на дебютный роман «Тишина в подвале» и чувствовала себя самозванкой в мире, где правили Кинг, Баркер и Лейн. Харрис позвонил ей через два дня после того, как рукопись ушла в печать. Его голос был сухим, деловитым, с легкой хрипотцой курильщика со стажем.
«Мисс Ривз, — сказал он тогда. — Ваш роман страшный. Это хорошо. Но он слишком честный. Люди не готовы к такой честности. В следующий раз добавьте надежды. Даже в хорроре должна быть надежда. Иначе это уже не искусство. Это пытка».
Она тогда обиделась. А потом поняла, что он прав. Ее книги были мрачными, как зимний Портленд. Она никогда не давала читателю выдохнуть. Сценарий за сценарием. Кошмар за кошмаром. И в конце — никакого просвета. Только чернота.
Харрис был старой школой. Ему было за пятьдесят, он носил очки в толстой оправе и никогда не повышал голос. Он был терпелив. Он ждал. Он верил в нее, даже когда она сама не верила. Но бизнес есть бизнес. Издательство «Кровавая линия» держалось на плаву за счет бестселлеров, а не за счет авторов с творческими кризисами.
Вчера он звонил три раза. Мэгги не ответила ни на один. Она слушала голосовые сообщения, затаив дыхание, и в каждом чувствовала, как его терпение истекает, как песок в часах.
Первое сообщение, 10:32 утра:
«Мэгги. Доброе утро. Просто хотел узнать, как продвигается работа. Перезвони, когда будет время.»
Голос спокойный. Даже дружелюбный.
Второе, 14:15 дня:
«Мэгги, я смотрел твой профиль на Wattpad. Ты выложила новый рассказ. Это, конечно, хорошо, но мне нужен роман. Тот, за который мы заплатили. Перезвони. Пожалуйста.»
В голосе уже появились металлические нотки.
Третье, 18:47 вечера:
«Мэгги. Дедлайн — ровно через месяц. Через месяц, Мэгги. Если ты не сдашь рукопись, наши юристы оформят возврат аванта. Ты должна понимать, что это значит. Банкротство. Я не хочу этого. Ты не хочешь этого. Но у нас договор. Перестань прятаться. Просто перезвони.»
Она не перезвонила.
Вместо этого она выкурила три электронные сигареты подряд, посмотрела два часа видео с котами на YouTube (иронично, учитывая, что ее собственный кот сидел сейчас на кухне и вылизывал яйца с философским видом, полностью игнорируя ее страдания), а затем села писать.
И ничего не написала.
Курсор мигал.
Насмехался.
Мэгги закрыла ноутбук. Крышка щелкнула с неприятным, финальным звуком.
— Окей, — сказала она, вставая с дивана. — Окей. Сегодня не идет. Завтра будет лучше.
Она не верила в это ни секунды.
Кот.
Кот Шедоу — черный, как смоль, с желтыми глазищами, которые в темноте светились фосфоресцирующим зеленым, — сидел на кухонном столе и наблюдал за ней с выражением, которое Мэгги описывала как «королевское презрение к смертным».
Шедоу было одиннадцать лет. Она подобрала его котенком в мусорном баке за китайским рестораном, и с тех пор он считал себя главным в доме. Он спал на ее подушке, ел из ее тарелки и царапал диван, потому что «ему так нравится текстура». Мэгги пробовала бороться. Проиграла. Теперь они сосуществовали в хрупком перемирии: она кормила, он разрешал ей жить в своей квартире.
Шедоу был не просто котом. Он был барометром. Когда Мэгги было хорошо, он мурлыкал и терся о ноги. Когда ей было плохо — он уходил в дальнюю комнату и делал вид, что они не знакомы. Но сегодня он вел себя странно.
Он не ушел. Он сидел на столе и смотрел на нее. Не отрываясь.
Мэгги подошла к нему, протянула руку, чтобы почесать за ухом. Шедоу отшатнулся. Зашипел.
— Что с тобой? — спросила она.
Кот не ответил. Он спрыгнул со стола и, высоко подняв хвост, направился в спальню, бросив на нее через плечо взгляд, который Мэгги не могла расшифровать. Он был похож на предупреждение.
Она покачала головой. Коты. Никогда не знаешь, что у них в голове.
Мэгги прошла в спальню, разминая затёкшую шею.
Квартира на Юго-восточной авеню, 42-й дом, была ее домом уже четыре года. Она сняла ее сразу после того, как продала первый роман, и тогда ей казалось, что это начало чего-то большого. Теперь это казалось началом конца.
Две комнаты. Кухня, совмещенная с гостиной. Ванная с вечно капающим краном. Потолки высокие, почти три метра, но окна маленькие, как бойницы, из-за чего даже в солнечный день здесь царил полумрак. А в Портленде солнечные дни можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Стены были выкрашены в бледно-желтый, который предыдущие жильцы, должно быть, считали «уютным», но который на самом деле напоминал цвет застарелой мочи. Мэгги завесила их постерами: «Сияние» — Джек Николсон с лицом, пробитым сквозь дверь; «Изгоняющий дьявола» — девушка с вывернутой головой; «Хэллоуин» — белая маска Майкла Майерса, застывшая в вечной угрозе. Эти лица смотрели на нее каждый день, и иногда ей казалось, что они смотрят не на нее, а сквозь нее.
На книжных полках — ее собственные книги. Четыре штуки. «Тишина в подвале», «Голос из вентиляции», «Тот, кто живет за стеной», «Седьмая дверь». Тонкие томики в черных обложках с красными буквами. Критики писали о них: «Мрачно, достоверно, но слишком беспросветно». Одна рецензентка из «Паблишерз Уикли» даже назвала ее «королевой безнадежности». Мэгги сначала обиделась, потом решила, что это круто звучит, потом поняла, что это была не похвала, а диагноз.
На холодильнике висела заметка из Oregonian: «Среднеуспешный автор хорроров». Мэгги вырезала ее и приклеила на магнит, чтобы помнить. Чтобы помнить, что даже посредственность — уже достижение. И чтобы злиться. Злость помогала писать.
Раньше помогала.
Почему она не может писать.
Мэгги села на край кровати. Старый матрас прогнулся под ее весом, пружины жалобно скрипнули. Она смотрела на свои руки. Пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — лежали на коленях, бессильные, бесполезные.
Она знала, почему не может писать.
Потому что страх исчез.
Раньше она писала от страха. От своего собственного. Она боялась темноты, боялась замкнутых пространств, боялась, что однажды проснется и увидит в углу комнаты кого-то, кого там быть не должно. И она превращала эти страхи в истории. Это было ее лекарством. Ее терапией. Ее способом сказать тьме: «Я тебя вижу. Ты не можешь меня тронуть, потому что я контролирую тебя на бумаге».
Но четыре книги спустя страхи иссякли. Они не ушли. Они просто стали привычными. Как старые друзья, с которыми уже не страшно, потому что ты знаешь все их истории. Темнота больше не пугала. Пустота за стеной не заставляла сердце биться чаще. Даже кошмары стали скучными — Мэгги видела во сне очереди в супермаркете и забытые пароли от почты.
Она больше не боялась. А без страха не было хоррора. А без хоррора не было книг. А без книг — денег. А без денег — дома.
Она боялась только одного: что никогда больше не сможет написать ни строчки.
И это был самый ироничный страх в ее жизни. Она боялась потерять страх, который делал ее писательницей.
Мэгги вздохнула и легла на кровать, не раздеваясь. Шедоу уже спал на ее подушке, растянувшись, как маленький черный король, и даже не подумал подвинуться.
— Ты — козел, — сказала она коту, пододвигая его к краю. — Но хотя бы не критикуешь мои рассказы.
Кот издал недовольный звук и свернулся калачиком у ее бока.
Она выключила свет. Укрылась одеялом. Закрыла глаза.
Дождь барабанил по крыше. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая или полиция, не разобрать. Портленд не спал. Но Мэгги спала.
Через десять минут она открыла глаза.
Ей показалось, что в углу спальни кто-то стоит.
Не то чтобы она увидела фигуру. Скорее, она почувствовала присутствие. То же самое чувство, когда кто-то смотрит на тебя со спины, а ты оборачиваешься — и никого нет. Но ощущение остается. Где-то в затылке. В основании черепа. Древний инстинкт, который шепчет: «Ты не одна».
Она села, щурясь в темноту.
Ничего. Только старая вешалка с пальто. Стопка книг. Пыль на полу.
— Паранойя, — прошептала она и легла обратно.
Но Шедоу не спал.
Он сидел на краю кровати, прижав уши к голове, и смотрел в тот самый угол. Его желтые глаза светились в темноте двумя маленькими фонариками.
— Шедоу, — позвала Мэгги. — Иди сюда.
Кот не двинулся.
Он смотрел туда, где не было ничего.
А затем он зашипел.
Громко. Протяжно. Так шипят только коты на собак, на койотов, на то, что они не могут понять и что вызывает в них первобытный ужас. Шедоу выгнул спину дугой, шерсть встала дыбом, хвост распушился в три раза.
Мэгги почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом.
— Шедоу, блин, угомонись, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем ей на самом деле было. — Там никого.
Кот медленно попятился. Прямо по кровати, царапая одеяло. Он не сводил глаз с угла.
Мэгги включила ночник.
Света было достаточно, чтобы разогнать тени, но недостаточно, чтобы разогнать страх. Она встала. Подошла к углу. Пусто. Только пальто висит. Только пыль лежит.
— Здесь никого, — повторила она коту. — Старый дурак.
Кот медленно, очень медленно, перевел взгляд с угла на нее.
В его желтых глазах Мэгги прочитала то, что заставило ее похолодеть. Не гнев. Не испуг. Не боль.
Кот смотрел на нее с жалостью.
Будто знал что-то, чего она не знала. Будто видел кого-то, кого она не видела. Будто она была слепой и глупой, а он — единственным, кто понимал правду.
— Ложись спать, — сказала Мэгги, и ее голос дрогнул. — Обоим нам надо.
Она легла. Выключила ночник.
Кот еще долго сидел на краю кровати, глядя в темноту. А потом, через полчаса, лег. Но не успокоился. Всю ночь он дрожал мелкой дрожью, прижавшись к хозяйке, и ни разу не закрыл глаза.
Мэгги спала.
Ей снилось, что она пишет. Что слова текут рекой, глава за главой, страница за страницей, и все получается — легко, свободно, как в старые добрые времена. И кто-то стоит за ее спиной, заглядывая через плечо, и тихо, одобрительно шепчет:
«Да. Так. Продолжай. Вот это страшно. Вот это настоящий ужас.»
А потом шепот меняется. Становится чужим. Голос садится на тон ниже, в нем появляется металлическая нотка, как в голосовых сообщениях Харриса под конец дня.
«Ты почти закончила. А я почти начал. Не останавливайся. Пожалуйста. Мне нравится, когда ты боишься.»
Она проснулась в поту.
Было утро. Серый, дождливый, портлендский рассвет. Шедоу сидел на подоконнике и смотрел на улицу, делая вид, что ничего не случилось.
Мэгги выдохнула.
— Просто кошмар, — сказала она себе. — Просто стресс. Просто дедлайн. Все нормально. Ты в порядке. Все в порядке.
Она встала. Пошла на кухню. Включила кофеварку.
И тут заметила, что ноутбук на столе открыт.
Она помнила, как закрыла его. Точно помнила. Перед сном она захлопнула крышку, задвинула ноутбук в угол стола и даже накрыла его старым полотенцем, чтобы не видеть этот проклятый экран.
Ноутбук был открыт. Экран горел.
На нем был открыт текстовый редактор. Тот самый, где она вчера не смогла написать ни строчки. Где остались три слова: «Она проснулась от…»
Но теперь там был текст.
Одна строка.
Одним шрифтом. Одним размером. Тем же курсивом, которым она всегда писала диалоги злодеев. Тем же шрифтом, который она выбрала для своего самого страшного рассказа. Тот самый шрифт. Courier New. Будто старая пишущая машинка ожила и заговорила.
«Доброе утро, Мэгги. Надеюсь, ты выспалась. Потому что у нас много работы.»
Она уставилась на экран. Пальцы, которыми она не написала ни строчки за месяц, задрожали.
Кофеварка зашипела на кухне. Где-то за окном проехала машина, взбив колесами воду в луже.
Мэгги стояла посреди комнаты, в своей старой футболке и вязаных носках, и смотрела на слова, которые не писала.
Внизу, в углу документа, мигал курсор.
И Мэгги готова была поклясться, что курсор мигал в ритме ее сердца.
Бум. Миг. Бум. Миг. Бум. Миг.
Кот Шедоу спрыгнул с подоконника, подошел к ноутбуку, понюхал экран — и отошел.
И Мэгги могла бы поклясться, что в его глазах она снова увидела ту же жалость. Будто он знал, что начинается что-то, что она не сможет остановить.
Она не знала, что это было самое правильное наблюдение в ее жизни.
А вот и первая глава моей книги 👏 Жду ваших комментариев. А как вы справляетесь с творческим кризисом? Есть ли у вас такое занятие , которое дает вам идеи и мысли? Делитесь ими🤗