Гроза и тревога среди ночи
Гром прошёл стороной, но молния всё-таки нашла свою цель. Я услышал шаги Михалыча в сенях ещё затемно — он никогда не ходил так тяжело и быстро.
— Вставай, — сказал он, сунув мне в руки брезентовую куртку. — В Чёрной пади горит. Молния ударила в сухой кедрач. Ветер в нашу сторону.
Верный поднял голову от своей подстилки, но выходить не стал. Лайки не любят огонь. Он только проводил нас взглядом до двери и снова лёг, положив морду на лапы. Умный пёс. Ему не надо было объяснять, что сегодня мы идём туда, откуда все бегут.
Мы вышли, когда небо на востоке только начинало сереть. Но на западе, над Чёрной падью, уже полыхало зарево — неестественное, оранжевое, живое. Ветер дул в нашу сторону, и пахло гарью даже здесь, за два километра до пожара.
Звери в панике бежали от огня по дороге?
Первые полчаса мы шли молча. Михалыч нёс ранцевый огнетушитель, я — две лопаты и топор. Тропа виляла между кедров, и с каждым шагом запах гари становился всё плотнее. Потом я заметил первого зверя.
Заяц перебежал дорогу прямо перед нами. Не петлял, не прятался — просто летел, вытянувшись в струну, и скрылся в кустах. Через минуту из овражка выскочила лиса. Она остановилась на мгновение, глянула на нас жёлтыми глазами и побежала дальше, низко прижимаясь к земле.
— Смотри, — сказал Михалыч, кивнув в сторону сопки.
Там, по склону, уходила косуля. За ней — вторая. Они не обращали на нас внимания. Им было не до людей.
Я понял, что пожар сильнее, чем мы думали. Звери чуют его за много километров и уходят. Все, кто может уйти, — уходят.
Как выглядит кромка огня?
Мы вышли к пожару через час. Я представлял себе огонь по-другому — яркие языки пламени, высокие столбы искр. На самом деле сначала видишь только дым. Он стелется по земле, заполняет ложбины, поднимается к небу тяжёлыми серыми клубами. И только когда подходишь ближе, слышишь звук.
Гул. Низкий, непрерывный, как от далёкого поезда, только тяжелее. И треск — сотни мелких сухих щелчков, из которых складывается одно большое жадное чавканье. Огонь ел лес.
Кромка горела неровно. Где-то уже остались только чёрные стволы без коры, где-то пламя только подбиралось к кронам. Михалыч быстро оглядел фронт, махнул рукой:
— Отжигать будем здесь. Окапывай полосу, я пойду встречный пущу.
Я начал копать. Земля была горячей даже через подошву, а дым лез в глаза и горло. Через несколько минут я перестал чувствовать запах — он был везде, он стал самим воздухом.
Лосёнка крик мы услышали сквозь треск
Мы работали уже около часа, когда Михалыч вдруг опустил лопату и поднял голову.
— Ты слышал? — спросил он.
Я прислушался. Сквозь треск горящих деревьев пробивался тонкий, высокий звук. Он повторялся через равные промежутки, похожий то ли на писк, то ли на плач.
— Лосёнок, — сказал Михалыч. — Кричит где-то там, в дыму.
— Но откуда? — не понял я. — Звери же уходят от огня.
— Не все, — старик кивнул в сторону бурелома за полосой отжига. — Там старый завал после ветровала. Мог застрять. Или ногу сломать. Мать не бросит — и сама пропадёт.
Я посмотрел туда, куда он показывал. Сквозь дым едва угадывались нагромождения упавших стволов, корней, веток. Оттуда и шёл крик — отчаянный, тонкий, не звериный даже, а какой-то совсем детский.
— Пойду, — сказал я.
— Осторожно, — ответил Михалыч. — Ветер меняется.
Я увидел его у горящего завала
Я пошёл на крик, пригибаясь, чтобы лучше дышать было, где воздух был чище. Жар стоял невыносимый. Горелые ветки хрустели под ногами, и иногда из-под них вырывались маленькие язычки пламени — земля тлела снизу.
Лосиху я увидел сначала не целиком, а только её тень на фоне дыма. Она стояла у огромного завала из поваленных кедров. Ветки и стволы лежали вперемешку, образуя частокол, через который нельзя было пройти. А внутри, между двумя ржавыми от времени комлями, бился лосёнок.
Он был совсем маленький. Майские лосята рождаются крошечными — с крупную собаку, на тонких, как спицы, ногах. Этому, наверное, было всего две-три недели. Он пытался встать, но задняя нога застряла между стволами, и каждое движение отзывалось новым криком.
Лосиха не уходила. Она рыла мордой горячий пепел, пыталась поддеть ветки, но огонь уже обжигал ей губы и нос. Я видел, как от её шерсти шёл пар — она стояла слишком близко к пламени, которое лизало нижние сучья завала. Она не чувствовала боли. Или чувствовала, но не уходила.
Как лосиха вытащила его оттуда?
Я попытался подойти ближе, чтобы помочь, но жар отбросил меня назад. Кожа на лице защипало, дым заполнил лёгкие. Я отступил, кашляя.
И тогда лосиха сделала то, чего я не ждал. Она развернулась и с разбегу ударила грудью в горящий завал. Ветки треснули, посыпались искры. Она отступила и ударила снова. И снова. Её шерсть дымилась, бока тяжело вздымались, но она била и била, пока проход не открылся.
Лосёнок рванулся вперёд, выскочил на свободу и тут же упал — задняя нога волочилась, сломана или вывихнута. Он не мог идти.
Лосиха нагнулась, поддела его мордой, поставила на ноги. Он попробовал опереться на больную ногу — и снова закричал. Тогда она просто пошла сзади, подталкивая его головой, заставляя двигаться, хотя каждый шаг давался ему с болью.
Я смотрел и не мог помочь. Я только шёл за ними, держась на расстоянии, и думал: откуда у неё силы? Она вся обожжена, задыхается в дыму, но она ведёт его туда, где есть вода. Она знает про реку.
Почему река не спасла её?
Они шли долго. Я не знаю, сколько — время в дыму теряет смысл. Лосёнок падал, вставал, снова падал. Лосиха не останавливалась. Она подхватывала его мордой, толкала вперёд и шла, закрывая его от жара своим телом.
Потом я услышал воду. Ручей, который впадал в Уду, здесь был нешироким, но глубоким. Лосиха дошла до берега, остановилась на мгновение и сошла в воду. Лосёнок — за ней.
Я вышел к реке чуть ниже по течению. Сквозь дым я видел две головы — большую и маленькую. Они плыли к другому берегу, где земля ещё не горела, где можно было спастись. Лосёнок барахтался, захлёбывался, но плыл — держался рядом с матерью.
На середине реки лосиха вдруг остановилась. Её голова опустилась ниже, она сделала глубокий выдох — я услышал этот звук даже сквозь треск пожара. Потом она начала медленно уходить под воду. Не билась, не кричала. Просто перестала бороться.
Лосёнок доплыл до берега один. Он выкарабкался на гальку, встал на три ноги и обернулся. Смотрел на воду. Ждал.
Она не вышла.
Уже вечером я принес лосёнка в сторожку
Я переплыл реку ниже, подобрал лосёнка и понёс на руках. Он не сопротивлялся. Он был мокрый, грязный, от него пахло гарью и речной тиной. Нога висела плетью, но он не кричал — только тяжело дышал и смотрел куда-то мимо меня, туда, где в дыму скрылась река.
Михалыч встретил меня на опушке. Пожар к тому времени уже отступил — ветер переменился, и огонь ушёл в сторону скал, где ему нечем было гореть. Старик молча взял лосёнка, завернул в мешковину и понёс в сторожку.
В бане он осмотрел ногу — перелом оказался нестрашным, вывих. Он вправил его, смазал ожоги на боку мазью, напоил тёплым молоком из соски. Лосёнок пил жадно, давясь и фыркая, а потом затих и уснул в яслях из старого сена.
Верный заходил в баню три раза, обнюхивал найдёныша и уходил. Потом лёг у порога и не отходил до утра — сторожил.
Я сидел на крыльце, смотрел на запад, где ещё тлело зарево, и думал. О том, как лосиха билась грудью в горящие ветки. О том, как вела его через дым. О том, как ушла под воду на середине реки, чтобы он успел переплыть.
— Она пропала, — сказал Михалыч, садясь рядом. — Но детёныш жив. Значит, не зря.
— Она знала, что не доплывёт? — спросил я.
— Знала. Но всё равно повела.
Мы молчали долго. Верный вздохнул во сне и дёрнул лапой. А в бане посапывал маленький лось, у которого больше не было матери.