Решение созревало долго — почти год.
Галина Петровна ходила по трёхкомнатной квартире, смотрела на комнаты и думала: зачем ей всё это. Большая прихожая, зал с диваном, на котором никто не сидит. Комната Оксаны — пустая с тех пор, как та вышла замуж двенадцать лет назад. Спальня, кухня, маленький совмещённый санузел.
Одна в трёх комнатах. Пенсия двадцать четыре тысячи. Коммуналка зимой — восемь.
У сестры Тамары в Липецке была совсем другая жизнь — размеренная, тихая. Небольшой город, чистый воздух, своя компания, огород за городом. Тамара звонила каждое воскресенье сестре и каждый раз говорила одно и то же: «Галь, ну чего ты там одна. Переезжай». Галина Петровна каждый раз отвечала: «Подумаю».
В феврале она перестала думать и начала считать.
Трёшка в её районе стоила около двенадцати с половиной миллионов. Большая однушка в новостройке в Липецке — три с половиной, максимум четыре. Разница — девять миллионов рублей. На эти деньги можно было жить спокойно, лечиться нормально, не смотреть на ценник в аптеке.
Она позвонила риелтору в марте.
Оксана узнала в апреле — случайно, от двоюродной тёти, которой Галина Петровна рассказала сама. Дочь позвонила в тот же вечер — голос был напряжённый, высокий.
— Мама, это правда?
— Что именно?
— Что ты продаёшь квартиру.
— Правда. Я давно думала.
— Почему ты мне не сказала?
— Я говорю тебе сейчас.
Пауза была долгой.
— Мама, ты понимаешь, что это наша квартира? Я здесь выросла. Здесь бабушка жила.
— Понимаю, — сказала Галина Петровна ровно. — Я здесь тоже выросла, считай.
— Ты не можешь просто взять и продать.
— Оксана, квартира оформлена на меня. Я могу.
Дочь приехала на следующий день — с мужем Вадимом, без звонка, как будто это было срочно. Галина Петровна открыла дверь, увидела их лица и поняла: разговор будет длинным.
Сели на кухне. Вадим молчал, смотрел в сторону — он был человеком умным и чувствовал, когда лучше молчать. Оксана говорила.
— Мама, я не понимаю. Куда ты едешь? К Тамаре? Вы через неделю поссоритесь.
— Мы не ссорились сорок лет.
— Ты будешь чужой в том городе. Здесь твои врачи, здесь всё знакомо.
— Там тоже есть врачи.
— Мама. — Оксана сложила руки на столе. — Ты продашь квартиру — и что? Купишь там какую-то коробку в новостройке и будешь сидеть одна?
— Не одна. Рядом — Тамара.
— А мы? А внуки? Нам куда приезжать на праздники?
Галина Петровна посмотрела на дочь.
— Оксана, вы последний раз были у меня на Новый год. Втроём, на три часа. В феврале, когда я температурила, ты приехала один раз.
— Я работаю, у меня дети.
— Я знаю, что работаешь. Я не упрекаю. Я просто отвечаю на вопрос — куда приезжать на праздники. В Липецк приедете так же, как приезжаете сюда. Раз в год.
Вадим кашлянул. Оксана покраснела.
— Это нечестно.
— Но это правда.
Оксана уехала молча. Вадим в прихожей тихо сказал: «Галина Петровна, вы звоните, если что» — и это было порядочно с его стороны.
Звонки начались на следующий день. Оксана звонила каждое утро — нашла новый аргумент, потом ещё один. «Ты не знаешь, какие там соседи в новостройке». «А вдруг Тамара заболеет — ты одна останешься совсем». «Риелторы обманывают пожилых людей, это известно». «Подожди хотя бы до осени».
Галина Петровна отвечала коротко, спокойно. Внутри — удивлялась. Не злилась, именно удивлялась. Дочь звонила каждый день. Раньше — раз в неделю, иногда реже.
В мае приехала снова — одна, без Вадима. Привезла торт, сидела дольше обычного. Галина Петровна налила чай, нарезала торт.
— Мам, — сказала Оксана. — Я хочу поговорить нормально.
— Я слушаю.
— Ты же понимаешь, что эта квартира... Ну, это семейное. Это должно остаться в семье. Я не говорю — прямо сейчас. Но потом. Когда-нибудь. Это же... это наше.
Галина Петровна смотрела на дочь и думала: вот оно.
Не «мама, как ты там будешь одна?». Не «мама, хватает ли тебе пенсии?». Не «мама, давай я буду приезжать чаще, давай ты не будешь одна в трёх комнатах».
Нет. Квартира. Должна. Остаться. В семье.
— Оксана, — сказала она тихо. — Ты сейчас говоришь о квартире или обо мне?
— О тебе, конечно.
— Нет. — Галина Петровна покачала головой. — Ты ни разу за эти недели не спросила, как мне живётся здесь одной. Удобно ли мне. Хватает ли денег. Ты спрашиваешь про квартиру. Что с ней будет, где будете собираться, что останется семье. Это разные разговоры.
Оксана молчала.
— Два года назад я болела, — продолжила Галина Петровна. — Две недели с температурой. Ты приехала один раз, на сорок минут. Принесла апельсины, спросила, есть ли лекарства, и уехала. Я не в обиде — ты занята, я понимаю. Но сейчас ты звонишь каждый день. Каждый день, Оксана. Потому что я заболела? Нет. Потому что я продаю квартиру.
— Мама, это несправедливо.
— Это правда.
Оксана встала. Голос у неё стал другим — тот самый, который Галина Петровна помнила с детства. Когда дочь не получала то, что хотела.
— Значит, ты решила. Продаёшь, уезжаешь, все деньги — себе.
— Деньги — мне, да. На жизнь, на врачей, на старость. Я имею на это право?
— Ты же мать. Могла бы позаботиться и о дочери своей.
Галина Петровна услышала эти слова и почувствовала что-то странное. Не боль, не злость. Усталость — спокойная, окончательная. Как будто что-то закрылось.
— Иди, Оксана, домой — сказала она. — Торт можешь забрать, если хочешь.
Дочь ушла, не попрощавшись.
Квартиру продали в июле. Галина Петровна паковала вещи три дня — выбрасывала, раздавала соседям, оставляла только нужное. Удивилась, как мало нужного оказалось на самом деле. Три коробки книг, два чемодана одежды, посуда любимая, фотографии.
Оксана не звонила.
В Липецке Тамара встретила её на вокзале. Обняла, взяла сумку.
— Ну, приехала наконец, — сказала она.
Квартиру Галина Петровна выбирала сама — ездила смотреть три варианта, выбрала большую однушку в новом доме на четвёртом этаже. Светлая, с высокими потолками, с лоджией, откуда был виден сквер. Вид был хороший — деревья, лавочки, осенью наверняка красиво.
Заплатила три миллиона восемьсот. Осталось — больше восьми.
Она стояла в пустой квартире с ключами в руке и думала: вот это моё. Не три комнаты с гудящими трубами и прошлым — вот это, новое, чистое, красивое.
Тамара помогла с мебелью — нашла магазин, съездили вместе, выбрали диван, стол, кровать. Ничего лишнего, всё удобное. Повесили шторы — светлые, льняные. Поставили цветы на подоконник.
Соседи оказались тихими — молодая пара этажом выше, пожилой мужчина напротив, семья с маленьким ребёнком рядом.
Оксана позвонила в октябре — через три месяца после отъезда матери. Голос был обычным, ровным. Как будто ничего не было.
— Мама, как ты там?
— Хорошо. Освоилась.
— Квартира как?
— Нравится.
— Ну и хорошо. — Пауза. — Мы вот думаем в ноябре приехать. Посмотреть, как ты устроилась.
— Хорошо, — сказала Галина Петровна. — Предупредите заранее.
Разговор вышел коротким — минут десять. Про детей, про погоду, про здоровье. Оксана не извинилась. Не вернулась к тому разговору. Просто говорила, как раньше, — ровно и мимо.
Галина Петровна положила трубку и посмотрела в окно. В сквере жёлтые листья лежали на скамейках. Пожилой мужчина выгуливал маленькую собаку.
Она думала о том, где ошиблась в воспитании дочери. Этот вопрос приходил иногда — не каждый день, но приходил. Слишком много делала молча сама? Слишком редко говорила ей «нет»?
Ответа не было. Наверное, не было одной ошибки — было много маленьких, за сорок лет, по чуть-чуть. Так бывает.
Тамара позвонила в половине седьмого:
— Галь, я суп сварила. Придёшь?
— Иду, — сказала Галина Петровна.
Надела тёплую кофту, взяла ключи. На лоджии ещё стоял горшок с геранью — вывезла из Москвы, прижилась хорошо. Галина Петровна потрогала землю — сухая, надо полить.
Полила. Закрыла дверь.
На лестнице пахло свежей штукатуркой и чьим-то ужином. Новый дом ещё пах новым домом — это пройдёт, но пока было приятно.
Она спустилась, вышла во двор. Листья под ногами шуршали. Собака соседа подбежала, потёрлась о ногу.
Галина Петровна шла к сестре на суп — через двор, три минуты пешком.
И не жалела ни о чём.