В гаджиевской гарнизонной «киче» царил особый микроклимат. Начальником там числился лейтенант, чья бледность намекала на родство с молью, но настоящим властелином колец, ключей и человеческих судеб был он — Старший и Страшный Прапорщик. Фамилию мой мозг, произносить вслух боится - в этой истории я ее тактично умолчу, чтобы не пугать детей.
Страшный прапорщик любил свою работу в гауптвахте с той страстью, с какой маньяк любит безлунные ночи. Он был педагогом от Неба, если допустить, что у Неба специфическое чувство юмора и тяжелая рука. Был он гурманом страдания, и было у него два любимых блюда.
Первое — «залетные» офицеры. Своих, гаджиевских, он еще как-то терпел сквозь зубы, как неизбежное зло с которым так или иначе приходится встречаться на тропках гарнизона. Но если на пороге появлялся лейтенант из Полярного или, упаси Посейдон, из Оленьей Губы — у Прапора загорались глаза. Он смотрел на чужака, как мясник на мраморную говядину.
— Оленья Губа? — ласково переспрашивал он, пробуя слова на вкус. — Это там, где устав читают по диагонали? И начиналось. Чужие лейтенанты у него учились ходить, дышать и отдавать честь заново. Он находил несоответствие формы одежды, даже если офицер был голым в душе. Он мариновал их в ожидании оформления сутками, превращая гордых сынов флота в дрожащих невротиков.
Второе блюдо, десертное — «годки». Это те самые старослужащие, что уже чуяли запах свободы. Тут надо сделать важное лингвистическое отступление. На флоте нет слова «дембель». «Дембель» — это у «сапогов», в пехоте, где портянки и пыль. На флоте говорят «ДМБ». Сказать «дембель» в приличном кубрике — это как испортить воздух в подводном положении: не смертельно, но уважение теряешь мгновенно.
Так вот, «годков», ожидающих ДМБ, Прапор любил особой, извращенной любовью. Обычный матрос сидит, чтобы выйти. «Годок» сидит, чтобы уйти домой. И Прапор играл на этой струне, как Паганини. Попал на десять суток? Ха. Прапорщик находил к чему придраться, хоть к пылинке на тумбочке и добавлял еще с десяток Потом еще. Он держал их в камерах до полного, химически чистого отчаяния.
— Домой торопишься? — спрашивал он с отеческой улыбкой. — А Родина тебя еще не отлюбила. Люди у него сидели месяцами. «Годки» выходили с кичи с прозрачными лицами, забыв, как выглядят девушки и гражданская одежда, готовые зубами драить гальюн, лишь бы этот усатый черт просто перестал на них смотреть.
И вот, переполненный чувством собственного величия, этот вершитель судеб взял свою жену (женщину, способную остановить авианосец своим суровым взглядом) и поехал на Черное море. Отдыхать.
Карма, как известно, дама с иронией. На том же пляже, среди кукурузы и чурчхелы, загорал бывший матрос. Тот самый юноша, которого Прапор «воспитывал» два месяца подряд, превращая его ДМБ в бесконечный день сурка.
Узнавание прошло без радостных криков. Юноша просто свистнул своим друзьям — таким же отчаянным представителям люмпен-пролетариата. В их арсенале совершенно случайно оказалась ручная машинка для стрижки овец. Видимо, шли стричь купоны, а нашли Прапора.
Расправа была быстрой и кинематографичной. Прапора и его супругу спеленали, как младенцев-переростков. Выкопали две уютные ямки в горячем песке. Закопали по шею. Получился такой натюрморт: «Две головы на блюде пляжа».
— Ну что, товарищ старший прапорщик, — сказал юноша, щелкая тугими лезвиями машинки. — Объявляю вам ДМБ. Досрочное Моделирование Башки.
Их обрили обоих. Наголо. До синевы. Тупой овечьей машинкой, которая не столько резала, сколько безжалостно выдирала волосы вместе с корнями, спесью и мыслями о собственной безнаказанности. Жена Прапора выла так, что чайки падали в обморок, имитируя звук сирены ядерной тревоги.
И на этот вой закономерно отреагировало гражданское общество. Мимо как раз проходила стайка крепких, загорелых парней, явно настроенных на курортные подвиги. Увидев столь вопиющую экзекуцию — две отпиленные головы торчат из песка, а над ними кто-то лязгает ржавым металлом, — парни возмутились. Они поиграли бицепсами и уверенно двинулись восстанавливать социальную справедливость.
— Эй, мужики, вы берега попутали? — сурово окликнул их вожак спасателей, сжимая кулаки. — Вы зачем над отдыхающими глумитесь?!
Бывший матрос даже не вздрогнул. Он спокойно остановил машинку, смахнул с лезвий клок прапорщичьих волос, вытер пот со лба и коротко, с обезоруживающей честностью пояснил:
— Да это, братцы, начальник гауптвахты с Северного флота. Гнида редкостная. Людей в одиночках месяцами гноил.
В раскаленном воздухе повисла философская пауза. Спасательная экспедиция остановилась и переглянулась. Градус праведного гнева испарился с шипением капли спирта на раскаленном коллекторе. Понятия «начальник губы» и «гноил срочников» имели на нашем постсоветском пространстве универсальный, сакральный статус абсолютного зла, интуитивно понятный любому отслужившему срочку мужику от Мурманска до Сочи.
Вожак спасателей сменил гнев на глубокое, почти религиозное понимание. Он посмотрел на торчащую из песка багровую голову Прапора, затем на матроса, и уважительно кивнул:
— А-а-а... Ну так бы сразу и сказал. Святое дело делаете, пацаны. Бог в помощь. Машинку только маслицем смазывать не забывайте, чтоб не заклинило. И компания, выдав полнейшую моральную индульгенцию на этот праведный беспредел, мирно удалилась пить теплое пиво, оставив Прапора наедине с неотвратимостью его кармы.
Сам же Прапор, видя, как рушится его последняя надежда на спасение, пытался отдавать команды песку, угрожал расстрелом, но песок оказался глух к уставу.
Вернулся он в Гаджиево злым, как тысяча чертей, и лысым, как коленка и в синяках. Мстил он теперь всему миру. Девять суток превращались в месяц. Любой «залетный» офицер хотел застрелиться прямо с порога. «Годки» плакали по ночам.
Беспредел длился до тех пор, пока комендант гарнизона, уставший от потока жалоб и суицидальных настроений вверенного личного состава, не вызвал Прапора. Посмотрел на его блестящий череп, вспомнил слухи про машинку для овец и тихо сказал: — Слышь, воспитатель. Тормози. А то я ведь тоже могу парикмахера вызвать. И закопаю уже не в песок, а в устав. Глубоко.
И Прапор, как ни странно, понял. Потому что на флоте, как и в жизни, всегда найдется рыба крупнее.
З.Ы. Коль кто из гаджибейских, знает эту байку в иных подробностях - просьба откомментировать. Остальным - врать не мешать!